Меню

GraberBot ver. 0.9.9

NewsNetBot

Письма Зое

1 декабря у нашей Зои, Зои Валентиновны Ерошок, день рождения. Тексты и текстики, которые мы печатаем сегодня, написаны нашими журналистами пять лет назад к последнему Зоиному юбилею. Написаны теми, кто ее любил, боготворил, восхищался. Эту стенгазету Зоя хранила в своем рабочем кабинете. «Темрюк попер» — это одна из ее самых известных в редакции и любимых самой Зоей фраз. Это когда говоришь прямо в глаза то, что думаешь и как думаешь. Без экивоков и политкорректности. Когда на хамство можешь ответить хамством, а если уж любишь, так любишь без оглядки.

Это то, чем она обладала сама и ценила в других.

Перечитайте эти тексты вместе с нами. Они написаны живому человеку. Такой она и останется с нами.

Президент СССР — о Зое Валентиновне Ерошок

УКАЗание

Дорогая Зоя!

Мы тоже перешли, переболели некоторые юбилеи.

Поверь, это твое лучшее время, ты это доказала жизнерадостностью, талантом, своей профессией.

Держись на этом уровне всегда.

Твои М.С. Горбачев и Ирина

Дмитрий Муратов: «Сестра! Сестра! Подай, сколько можешь!»

…Однажды я наблюдал, как главред «Комсомольской правды» В.А. Фронин на летучке очень осторожно предположил, что 29 строк, опубликованных Ерошок за месяц, это не слишком много. Ерошок очень удивилась: «Не помню, чтобы я их писала».

Как член комиссии по лучшим текстам той прекрасной «КП», свидетельствую: за год у нее было 6 лучших текстов. И меньше всех строк.

***

«Тяжелые времена наступили для известных брендов «Коко Шанель» и «Ямамото». Листингованные на биржах акции этих компаний потеряли до 4,5% в августе-сентябре 2013 года в связи с сокращением потребительского спроса»,— передает агентство Bloomberg.

Независимые эксперты, отказавшиеся от комментариев и просившие по понятным причинам не называть их имена, имеют глубокое внутреннее убеждение: к падению продаж компаний «Ямамото» и «Коко Шанель» имеет прямое отношение факт задержки выплат зарплат в Издательском доме «Новая газета» (признанной лучшей в Европе в 2011–2012 годах), поскольку именно в этой газете работает обозреватель З.В. Ерошок, чье временное отсутствие в бутиках и вызвало кризис на рынке труда Юго-Восточной Азии, где производятся товары упомянутых брендов.

Так мировая экономика зависит от состояния Зои Валентиновны Ерошок.

***

Однажды, в период остывания фабрик «Ямамото» и «Коко Шанель», Ерошок зачем-то решила прийти на работу. Разобрать скопившиеся за квартал черновики. Ерошок дважды проверяла SMS-уведомления на айфоне, однако SMS с начальными словами: «UWELICHEN BALANS» не приходило уже два месяца. При этом слова «POKUPKA USPESHNO ZAVERSHENA» сменились на «OPLATA OTKLONENA». В этот не лучший для нее момент бомж в Архангельском переулке обратился к Ерошок: «Сестра! Сестра! Подай, сколько можешь!» И она поддала: «Ты! Здоровый! Мужчина? Нет? Денег просишь. У кого? Три месяца зарплаты нет, хожу, выбираю забор, под которым проведу нищую старость, а тут ты, гад!»

Он бежал за ней до проходной. Он кричал: «Сестра! Сестра! Возьми все, что есть!» Она не взяла. Так Ерошок отказалась от мешка денег.

***

Однажды израненный в Чечне мальчишка Вася Анисимов в палате разговорился с Зоей Ерошок. Ерошок напечатала очерк. Лужков тут же дал Васе квартиру. Говорят, он плакал, когда читал.

Так Ерошок защитила человека от Родины. И Родину тоже.

***

В Ерошок влюблены ее герои. Это закономерность. Композитор Алексей (зачеркнуто), соавтор лучших фильмов Михалкова, сценарист А.

Ерошок не ответила ни им, ни еще 12 известным мне претендентам взаимностью.

Так Ерошок делает людей свободными.

***

Как действовать, спрашивают меня коллеги, если из Ерошок «попер Темрюк»?

Перед выходом на Северополюсную льдину меня инструктировали про белых медведей. Надо задрать над головой полы куртки, типа, ты круче и больше, он тебя не тронет, если сытый. Если голодный, ему все равно, задрал ли ты куртку.

Ну вот, если «попер Темрюк», можно куртку не задирать…

Но есть способ! Зоя родилась от людей: Ульяны Федоровны и Валентина Поликарповича. Наш любимый Поликарпович иногда ответит по телефону 8 861 485-33-36. Только отец Зои Валентиновны может как-то остановить «прущий Темрюк».

Поэтому позвоните ему сегодня и поздравьте его.

***

Ее читают в зонах и в салонах. Это высшее признание. Просто талант не экономится, а вырабатывается.

***

Однажды я увидел, как больно Ерошок двигать ручкой по бумаге. Заинтересованно осмотрев ее прекрасные пальцы, я обнаружил огромную мозоль от шариковой ручки. Она писала пятый черновик. И эти черновики — богатство человечества. Я спер пару страниц, чтобы не думать о старости. С этими черновиками мы не пропадем…

…Потому что (выводы):

Не таскаем деньги мешками.

Не признаем компромиссов с качеством (одежды, текстов, людей).

Поддерживаем слабых, вызывая слезу у сильных.

Вызываем слезу у сильных, не обращая на них внимания.

Звоним своим старшим.

Вот. Ровно 29 строк.

Елена Костюченко: «Оказалась — не легенда, а очаровательная женщина»

С Зоей Ерошок я знакомилась как с легендой. Еще бы — соосновательница газеты, ушедшая из «Комсомолки» с друзьями в никуда и сделавшая «Новую», дважды лауреат премии Боровика, а тексты, тексты…

Оказалась — не легенда, а очаровательная женщина. Стрижка, дизайнерские кофты, вежливая улыбка. Приходила к ней в кабинет, сидела, пока позволяла совесть, слушала.

На журфаке такого не рассказывают, ага. Мне тогда было тяжело в Москве, я часто ошибалась и много плакала. Зоя в утешение рассказывала, как в «Комсомолке» постоянно не отвечала на письма читателей («а было обязательно, не то что сейчас»), и ее чихвостили на летучках.

Всегда — страстно — открещивалась от объективности. «Ну да, мы пишем свое мнение. Дай бог, чтобы мы писали каждый раз свое мнение».

Потом взяла и подарила мне кофту. Отличная кофта, Зоя!

Сейчас я могу оценить ее главное качество — удивленность. Вот как так бывает, что через столько лет работы полностью отсутствует привычный, как вывих, цинизм, затупленность глаза? Каждая встреча — «ну ничего себе»! С трепетом, практически с восторгом — про бомжей на Курском, про хирургов, про Мамардашвили, про перепревшие попы в домах ребенка (нужны памперсы, много памперсов!), про дорогу в Краснокаменскую колонию, про своих студентов в Международном университете и ИЖЛТ. Студентов она просит писать о радости, искать слова. «Радость и легкость» — ее любимое выражение. И еще, родное, темрюкское — «надо искать людячье, держаться за людячье».

Коллег она любит, к коллегам она безжалостна. Может подойти, потребовать — объясни, почему написала так, а не иначе?

«Что за гладкие словечки?»

Спасибо огромное за требовательность и сочувствие.

Сергей Михалыч: «А… не за-ме-тут? — поинтересовалась Ерошок»

Апрель 1993 года. Очень холодно.

— Пора линять из трубы, — говорю я и сплевываю. Две пары интеллигентных глаз смотрят вопрошающе. Одна— Зоина, другая, за чуть запотевшими очками, — Валентины Семеновны из бюро проверки.

Зоя — в недавно приобретенной шубе, о которой потом напишет очерк.

Очерк — оправдание буржуазности, что даже в либеральных кругах «Новой ежедневной газеты» вызвало определенное брожение умов. Валентина Семеновна — тоже весьма элегантна (унее — шарм человека, который пару раз затыкал академиков, которые что-то напутали в интервью о своих же открытиях). Ну и я — как я: только вернулся из Питера от беспризорников — курю в рукав, матерюсь, разве что без «Момента».

Мы в переходе на «Чеховской» второй час раздаем первый номер газеты: руки (и носы) — в типографской краске, уши — багрового цвета, начищенные туфли-ботинки — оттоптаны, стены — грязные, не прислониться, да еще и местная лоточная торговля косится на нас за то, что донимаем их клиентов. Еще мы кричим: «Первый номер «Новой ежедневной газеты». Бесплатно. Уникальные расследования, интервью» — ну и что-то в этом роде. Раздали уже две пачки, пока не замерзли. Так вот, судя по всему, это занятие, свойственное тем кругам, в которых я только что вращался, заставило меня выражаться соответственным образом.

— Сережа, я не совсем поняла, что вы сказали, но, наверное, вы хотели пригласить нас в тепло, — осторожно уточнила Зоя со всей деликатностью (подобные интонации я потом тоже слышал — когда, например, Ерошок отчитывала Профессора за стыренный из кабинета Акрама Муртазаева телевизор). Это спустя много лет она узнает всю прелесть уличной жизни вместе с Доктором Лизой — пока же выстраивала диалог на ощупь.

— Ага, — говорю. — В метро, перед турникетами, надо пастись.

— А… не за-ме-тут? — поинтересовалась Ерошок, пробуя на вкус странное слово, которое в нынешней политической ситуации кажется уже естественным.

Не замели. Газету — смели (правда, ею еще была забита целая комната в старой, теперь уже снесенной, пристройке к «Московским новостям», где мы квартировали). Горло(ы) осипло(и) — Зоя с Валентиной Семеновной лечились чаем, я же спустился вниз — к Муратову (ну, вы понимаете), а потом — верстать №2.

А потом — с газетой много чего было, да и с нами со всеми… Но вспоминая сейчас те экстремальные времена, понимаю, что были они согреты ощущением максимальной свободы поступка, которому было по дороге с максимальной силы желаниями.

Подобное гармоничное сочетание весьма обременительных для человека вулканических эмоций прижилось далеко не у всех. А для Зои это — естественно. Как пробовать на вкус незнакомые слова, вплетая их потом в ткань своих текстов. Кстати, все они — о «шубе» — то есть о праве быть самим собой в «людячьем» (привет Темрюку!) мире.

Юрий Сафронов: «Итак, Зоя, спасибо за слово»

Спасибо, спасибо, спасибо, спасибо, спасибо, спасибо, спасибо, спасибо, спасибо, спасибо, спасибо, спасибо, спасибо, спасибо, спасибо…

У Зои Ерошок никогда не заканчиваются «спасибо». Она выдает их щедро, без оглядки, наотмашь. Не дожидаясь возврата.

«Спасибо» Зои Ерошок — это всегда несколько раз «спасибо». Как минимум. Иногда — несколько десятков раз. Старожилы говорят, что бывало и до сотни. Сегодня появился повод сказать «спасибо» Зое Ерошок. Несколько раз хотя бы. Чтобы вернуть долги (частично).

Итак, Зоя, спасибо за слово.

Оно исцеляет больных и утешает нищих духом… Оно окрыляет друзей, а врагов превращает в соляной столб… Оно приводит в движение шестеренки и финпотоки.

Спасибо за спасенные: жизни, репутации, души, сердца, другие органы высшей исполнительной и законодательной власти.

Спасибо за Сокурова, Ахеджакову, Глинку, Мариничеву, Голышева, Михника, Коржавина, Суханова, Тодоровского, Миллионщикову, Леонова, Даля…

Спасибо за «Сухие попы» младенцев и влажные глаза читателей.

Наконец, спасибо вашим маме и папе.

Евгений Бунимович: «…А это с вами та самая Зоя Ерошок? Да, та самая»

Триптих о Зое

Часть первая. Явление героини

— Это Нибенимович? — раздался в телефонной трубке знакомый кляузный голос Коржавина, вновь прилетевшего из-за моря-океана и остановившегося у наших общих друзей на Бронной. Конечно, завтра же зайдем. Как собрались — звонят друзья: у них срочные дела, и потому живая легенда отечественной литературы придет к нам. «Хорошо, сейчас забегу, заберу легенду». — «Нет-нет, уже нет времени, с ним будет журналистка, Зоя…» — фамилия утонула в трубке.

Мы с Наташей едва успели выгрести из холодильника остатки моего школьного заказа (время было перестроечное, голодное, и директор изредка где-то доставал для учителей «продуктовые наборы»), как в дверях нашей квартиры на Патриарших нарисовалась абсолютно булгаковская пара: маленького круглого субъекта с клюкой и вечно изумленными, торчащими в разные стороны глазами почтительно держала под руку статная эффектная блондинка с ослепительной улыбкой.

Минут пять понадобилось на обязательное высокоинтеллектуальное взаимообнюхивание: «Это те самые стекла, в которых отражался жаркий закат?» (Изысканно.) «Да-да, небывало жаркий (уточнение впроброс, но внятно)». «А это ваша книжка?» (А чья ж еще, фамилия на обложке.) «Да, вот недавно вышла в Париже (небрежно)…»

Но Наташа уже зовет к столу, и за столом как-то сразу все иначе, и сползает весь напряженный лоск и изыск, и хохочем безостановочно, и все уже свои, и Коржавин в ударе, и жизнь удалась, и еще хочется надеяться на лучшее…

Часть вторая. Коллеги

И наверное, все так бы и осталось — легкая приязнь, изредка встречи у общих знакомых или на случайных сборищах… если б не еще один — телефонный звонок. На сей раз звонил некто Муратов, редактор новой (очередной новой) газеты. Тогда каждый день закрывалась старая газета, выходила новая. Муратов звал в колумнисты.

Еще слово «колумнист» не вошло в словари, еще про «Новую газету» я ​автоматически спрашивал: «Понятно, что новая. А как называется?», еще думал, что жизнь уже сложилась: школа, семья, друзья-стихотворцы — и зачем еще что-то новое, тем более — газета, но соглашался «хотя бы зайти», и настороженно входил в незнакомый подвал (это редакция?), и тут, в коридоре, — Зоя.

«А вы как здесь?» — «Я-то здесь работаю, а вы как?» И уже не нужно осторожного обнюхивания за редакторским столом, и сползает весь напряженный лоск и изыск, и хохочем с Муратовым безостановочно, и все уже свои, и вот еще Щекоч должен подойти, и (на четвертой стопке) — попробую, никогда не писал регулярно, к сроку, но попробую…

И — нет, не друзья еще, да и время уже такое, все взрослые слишком, уже друзья потихоньку растворяются, исчезают, а новые не возникают, но вот и Наташа моя, как заглядывает в редакцию — так сразу к Зое (еще не к Зойке).

Часть третья. Соседи

А тут переезд, и вдруг мы — соседи, и все окрестные бульвары — наши, а еще парки и сады: осенний Нескучный, зимнее Архангельское, летний Екатерининский… И Зоя входит в нашу жизнь вместе со своей вечно неподъемной, но непременно брендовой сумкой, со всеми радостями и печалями, заморочками и тараканами, бестолковыми стажерами и бытовыми мелочами, с театральными премьерами и авангардными вернисажами, с папой, сестрой, племянниками…

Соседи — это вам не коллеги, не виртуальные друзья на фейсбуке. Это: к вам же сын приезжает, невестка, внучки? Если что — есть матрас, берите, вот ключи. А будут донимать — приходите ночевать.

…Когда с Зоей сидишь в кафе, гуляешь в парке, вместе с ней с нами сидят за столиком, идут по аллее все ее замыслы и помыслы — привокзальные бомжи, постояльцы хосписа, родители политсидельцев, замордованные мигранты… Мы привыкли.

…А это с вами та самая Зоя Ерошок? Да, та самая.

Будь счастлива, Зоя, Зойка, Зоя Валентиновна, золотое перо, соседка наша, деликатная, беспокойная — с вяленой рыбой от папы, в шарфиках из модного бутика, с огромной сумкой, с новой прической, с «из меня попер Темрюк», со своим талантом — писать, удивляться, обижаться, восхищаться, жить, дружить, любить…


источник

Торжество отваги


Номинанты премии Наталья Таубина, Игорь Каляпин и Игорь Кочетков

Премия имени Егора Гайдара была учреждена — и это можно сказать с полным правом — в память об одном из самых значительных реформаторов в истории России. Она вручается современным российским реформаторам в четырех номинациях: за выдающиеся достижения в области истории, экономики, в международных отношениях и в защите прав человека.

Серьезное отношение к этой премии, безусловно, объясняется еще и тем, что в попечительский совет Фонда Егора Тимуровича Гайдара входят такие люди, как Анатолий Чубайс, Александр Жуков, Герман Греф, Эльвира Набиуллина, Алексей Кудрин и другие либералы, занимавшие или занимающие высокие посты в российском правительстве. Это важно, особенно с точки зрения того, каких номинантов год за годом выбирают и чествуют.

В этом году шорт-лист не только не стал исключением, но в некотором роде он оказался революционным. В номинации «За действия, способствующие формированию гражданского общества» были выдвинуты три уникальные кандидатуры: Наталья Таубина, создатель и руководитель московского Фонда «Общественный вердикт», Игорь Каляпин, председатель нижегородского «Комитета против пыток» и Игорь Кочетков, руководитель питерской ЛГБТ-организации «Сфера» и сопредседатель «Российской ЛГБТ-сети».

Фонд «Общественный вердикт» в этом году стал известен всей России, так как сотрудники именно этой организации рассказали, а точнее, показали, как пытают в российских колониях. Эти факты спровоцировали огромную общественную волну, что доказывает: несмотря на все негативные процессы, которые происходят в стране, общество, почувствовавшее себя гражданским два десятилетия назад, не просто выживает, но поступательно увеличивает свое влияние. Сегодня тема пыток в силовых структурах и системе ФСИН стала одной из главных общественных тем. И премия Гайдара в номинации «За действия, способствующие развитию гражданского общества в России» этот факт решительно подтвердила. Лауреатами стали два Игоря — Каляпин и Кочетков.

Оба они отдали половину жизни продвижению и отстаиванию в России универсальных (а не западных, как пытаются нас убедить) ценностей. В своей победной речи Игорь Каляпин сказал: «Нет более страшного посягательства на идею человеческой свободы, чем пытка. Это более страшное преступление, чем убийство, это посягательство на самое важное, что есть у человека, — на свободу воли».

Вдумайтесь, разве он сказал это не про каждого из нас?

Но для жюри, отдавшего каждому из номинантов половину своих голосов, особенно важным стал тот факт, что оба лауреата проявили безусловное мужество, отстаивая эти ценности в самом страшном регионе страны — в Чечне.

«9 ноября мы отметили 80 лет «Хрустальной ночи» — начало Холокоста, — начал свое выступление Игорь Кочетков. — Вспоминая эту дату, принято повторять «Никогда снова». Но я боюсь, что это «снова» все-таки наступило. И наступило оно, в том числе, в нашей с вами стране. У нас уже принимаются законы, объявляющие одних людей — геев, лесбиянок, бисексуалов и трансгендеров — социально неравноценными с другими. Режим Рамзана Кадырова бросает в тюрьмы, пытает и убивает людей за их сексуальную ориентацию, религиозные взгляды и просто за то, что их образ жизни не соответствует чьим-то представлениям о правильном. В этой ситуации требуется большая отвага, чтобы помогать тем, кто оказался в большой беде, из которой они не могут выбраться самостоятельно.

Большая отвага требуется и для того, чтобы говорить о происходящем и называть вещи своими именами. Наконец, отвага требуется даже для того, чтобы преодолеть собственные предрассудки и фобии для объединения с теми, кто противостоит злу. И сегодняшняя церемония, я надеюсь, является одним из проявлений такой отваги».

Именно отвагу чествовали в этот вечер в Театре Наций. Именно про нее говорили Анатолий Чубайс и Чулпан Хаматова, Николай Сванидзе и Борис Минц, Светлана Ганнушкина и лауреаты премии Гайдара-2018 Александр Аузан (экономика), Леонид Кацва (история) и федеральный канцлер Австрии Вольфганг Шюссель (за выдающийся вклад в развитие международных гуманитарных связей с Россией). Именно о смелости пел в этот вечер Александр Галич:

«И мой глуховатый голос
Войдет в незнакомый дом…
И гость какой-нибудь скажет:
— От шуточек этих зябко,
И автор напрасно думает,
Что сам ему черт не брат!
— Ну что вы, Иван Петрович, —
Ответит ему хозяйка, —
Боятся автору нечего,
Он умер лет сто назад…»


источник

Бунт заточек (18+)

В начале ноября в СМИ и соцсетях появилась информация о бунте в еще одной омской колонии — в ИК-3 (в октябре взбунтовалась ИК-6). Федеральная служба исполнения наказаний (ФСИН) всячески это отрицала: мол, ничего страшного, бытовая ссора, просто заключенный-тувинец кого-то порезал. Но оказалось, что пострадал не просто кто-то,а главный активист колонии Владимир Жилин. Произошло это утром 8 ноября на зарядке.

Трофим Уваров (имя и фамилия изменены в целях безопасности) освободился из ИК-3 в ноябре 2018 года: «Прямо на плацу перед дежурной частью Жилу [Жилина] потыкали в грудь, четыре раны. Этот тувинец, фамилия его Куупар, что пырнул его, тоже в пятом отряде был. Жилин до этого был завхозом в девятом адаптационном отряде».

Адаптацию закрыли в первых числах ноября. Видно, ждали комиссию какую-то, и всех активистов раскидали по разным отрядам. Жилина — в пятый режимный отряд отправили, опасный рецидив. Он там буквально несколько дней пробыл, и это случилось. Видимо, над этим тувинцем он сильно издевался. Заточкой он его. Заточку на промке, видать, сделал. Но она короткая оказалась. Жила-то здоровый, толстый. Чего ему худым-то быть, не баланду ж ест. Когда его пырнули, все думали, что на глушняк его замочили, а он выжил. Сейчас, говорят, его шесть человек ментов у палаты на больничке охраняют.

У Жилина передвижение по лагерю было свободное, когда он в адаптации был. Он в любое время дня и ночи мог двигаться по лагерю, куда захотел, туда и пошел. Позвонить ему давали, его помощники могли у пенсионеров забрать на магазине сигареты, чай. У Жилина отдельный кубрик был. Жил он на шикарную ногу. Унего не было никаких друзей на зоне. Какие у него могут быть друзья? По-нашему, по-зэковски, он гадом считался, работал на администрацию. Он мог избить, мог обоссать… Жилин 1979 года рождения, срок у него 8 лет. У него статья 111 ч. 4 [«Умышленное причинение тяжкого вреда здоровью, повлекшее смерть»]. Он мужика одного сильно избил палкой и табуретом по голове. У мужика этого открытая черепно-мозговая травма, отек мозга, умер он. Жилин уже четвертый год сидит в этой колонии. Он уже четвертый год сидит в этой колонии. Ему обещали УДО, и поэтому он такие расправы делал.

Всех дневальных, активистов, которые были в пятом отряде, в то утро на зарядке избили. Еще у первого отряда запинали осужденного активиста Тарасова. Это был дневальный у Жилина в адаптации. Он тоже издевался.

Когда все это произошло, сотрудники быстро всех растащили. А активистов после этого всех забрали из отрядов и закрыли обратно в девятый отряд, чтобы они отдельно от всех были, чтобы их не перебили.

В тот день нас на работу так и не вывели. Мы часа два просто стояли на плацу на улице. Погода плохая была: сырость, слякоть. Вся зона не работала в тот день.

Когда я освобождался, нас снимали на камеру и заставляли сказать, что мы не имеем претензий ни к активу, ни к администрации. Снимали сотрудники колонии. Меня снимал прапорщик Эранасян. Если бы я сказал, что имею претензии к администрации, то все равно бы заставили сказать, что не имею».

Нападения на активистов не редкость для современной уголовно-исполнительной системы. Сама система УИС, построенная на унижении и угнетении одних заключенных другими, провоцирует насилие. Актив получает в зоне не только часть должностных полномочий сотрудников колоний, но и жизнь-«малину» вместо назначенного судом наказания. Причем сотрудники ФСИН подбирают в актив заключенных с большими сроками, осужденных за тяжкие и особо тяжкие преступления, порой крайне жестоких и извращенных, которым, что называется, терять нечего. Вот только один пример, после которого становится понятным, что Жилину еще сильно повезло.

Посещая этим летом колонии Новосибирской области и Тывы, я встретила двух подельников — Константина Щукина и Руслана Шайхутдинова, отрезавших голову главактивисту одной из колоний Иркутской области Геннадию Кожухарю. Кожухарь, осужденный за убийства у себя на родине в Молдавии, но сумевший каким-то образом избежать наказания, оказался в России, где убил шестерых человек, за что был осужден на двадцать лет лишения свободы.

39-летний Кожухарь работал на должности дневального в карантине и, по словам заключенных, был правой рукой начальника колонии. К тому времени в колонии он провел уже почти 13 лет. От администрации Кожухарь получил большую власть, и это несмотря на то, что по тюремным законам он считался «опущенным».

Кожухарь принимал этапы и изощренно издевался как над прибывающими в колонию, так и над работающими в карантине. Обращался ко всем в женском роде, осужденных называл «бабы-дуры», склонял к сожительству. Нескольких осужденных изнасиловал. Вновь прибывших зэков Кожухарь заставлял часами стоять и повторять всякие речевки, самая невинная из которых, пожалуй, такая:

Чем с ворами чифирь пить,
Жижу вонючую,
Лучше в СДиП вступить,
Партию могучую.

Справка «Новой»

Секции дисциплины и порядка (СДиП) формировались из лояльных администрации заключенных, которым администрации колоний фактически передавали свои полномочия по надзору и контролю над осужденными. СДиП запрещены приказом Минюста с 2010 го­да, в том числе из-за провоцирования членами СДиП конфликтных ситуаций между осужденными. Тем не менее в большинстве колоний России эти секции продолжают незаконно действовать, называясь адаптационными отрядами.

19-летний Константин Щукин также работал дневальным в карантине. Кожухарь неоднократно его избивал, оскорблял и хотел изнасиловать. Эти издевательства стали системой и чуть не довели Щукина до самоубийства.

И над Русланом Шайхутдиновым Кожухарь издевался, избивал и обещал убить. Накануне убийства Кожухаря у Шайхутдинова был день рождения, ему исполнилось 22 года. И в качестве поздравления Кожухарь сильно избил именинника по голове. Ну а Щукину Кожухарь в тот день сказал: «Я тебя сегодня угоню [совершу сексуальное насилие]».

Будущие подельники решились на убийство. Ночью, после обхода администрации, Щукин снял металлическую перекладину с уличного турникета, а Шайхутдинов сломал ножницы и обмотал тряпкой рукоятку. Дождались, когда Кожухарь уснет. Шайхутдинов позвал Кожухаря к телефону (якобы звонит начальник колонии). При выходе из спальни Щукин ударил сонного Кожухаря перекладиной по голове. Кожухарь упал, потеряв сознание. После этого Шайхутдинов многократно ударил Кожухаря ножом в горло, а затем ножницами отрезал ему голову.

Труп Кожухаря отнесли на его кровать и накрыли одеялом. Замыли полы и стены от крови, затем пошли в кабинет начальника отряда и дождались его прихода. Щукин и Шайхутдинов, по словам свидетелей, рассказывая о совершенном ими убийстве, улыбались и смеялись.

На суде оба признали свою вину. Щукину дали 11 лет, а Шайхутдинову — 12 лет строгого режима.

Не совершив убийство активиста Кожухаря, Щукин и Шайхутдинов уже давно были бы на свободе. Но о том, что они сделали, не жалеют. Находясь в колониях в разных регионах России, они сказали мне одно и то же: мы бы и сейчас его убили.

Заключенные Щукин и Шайхутдинов за совершенное ими убийство получили большие сроки, но из сотрудников колонии не был наказан никто. А ведь именно офицеры ФСИН допускали и поощряли издевательства Кожухаря над другими осужденными. И надо понимать, что, пока тюремщики будут управлять колониями с помощью актива, нападения на активистов не прекратятся. А заключенные, подвергшиеся изощренному насилию и издевательствам, будут выходить на волю с искореженной психикой.

«Ты — животное!»

Вернемся к ИК-3 Омска. Несколько заключенных, освободившихся в этом году из колонии № 3, на днях пошли в следственное управление Следственного комитета по Омской области и дали показания на тех сотрудников и активистов ИК-3, кто подвергал их пыткам и унижениям (копии официальных показаний имеются в редакции). Эти открытые обращения заключенных крайне важны: они больше не боятся, они требуют наказания.

Из показаний Ивана Белоглаза (освободился из ИК-3 Омска в сентябре 2018 года): «Приезжает этап на зону, сотрудники сразу заставляют упасть на корты, то есть сесть на корточки, руки вытянуть над головой. Появляются осужденные активисты, начинают задавать вопросы: кто, что, кем будешь работать, что у тебя есть? Активисты ушли, появляются сотрудники администрации. Сразу корпус — 90 градусов, побежал до карантина, руки за спину, сумки за спиной, затем построились в одну линию и начинают заставлять приседать, падать, кричать всякую ахинею на себя: «Я петух, я … [совершаю половой акт] в жопу» и т.д. Это требовала кричать администрация, а именно майор Роман Юрьевич Мищенков, начальник оперотдела ИК-3.

В ИК-3 просто творится беспредел, там опускают осужденных, там нет человеческих прав вообще. Пока ты не скажешь, что ты «пидорас», до тех пор ты будешь просто страдать. И я говорил. Это было в карантине. Меня заставлял это говорить Мищенков Роман Юрьевич. Все это было в присутствии активистов. Они унижали очень сильно. Сажают на колени. Активисты говорят: «Ты кто?» Например, ты крикнул: «Я человек». Тебя просто бах, бах, убили… Потом водичкой облили тебя, в себя пришел: «Ты кто?» Мищенков стоит над тобой: «Ты должен говорить, что ты пидорас». И у тебя нету варианта, ты кричишь. (Необходимо отметить, что не только бывшие осужденные ИК-3 говорят о приказах тюремщиков и активистов оскорблять и унижать себя. Аналогичные заявления делали как бывшие, так и нынешние заключенные других колоний Омска, о чем неоднократно писала «Новая газета». То есть происходящее в ИК-3 — это не аномалия, а традиция омских тюремщиков, которые, по всей видимости, посещают одни и те же курсы повышения квалификации по сексуальному насилию. — Е. М.)

И так поступают со всеми, кто в эту колонию прибывал. Какой смысл требовать от осужденного, чтобы он называл себя «пидорасом»? Я вам сейчас расскажу. Чтобы дальше в адаптационном отряде (это тот самый девятый отряд, где завхозом был ныне пострадавший активист Владимир Жилин. — Е. М.) тебя унижали, а потом, когда ты в колонию вышел, чтобы ты там рот вообще не открывал, а мыл полы, приседал, стоял, тебя могли по лицу ударить…

В общем, все, что они требуют, ты должен выполнить. Если не признаешься, что ты «пидорас», сделают «пидорасом», кинут на матрас и проведут членом по губам или помахают им перед лицом. Это могут сделать завхозы Жилин Владимир Иванович, Коврига Максим Сергеевич, Адаев Евгений Абузидович, Полозков Алексей, Назаров Сергей Александрович. А Роман Юрьевич Мищенков, начальник оперотряда, может посадить голого осуж­денного на ремень, то есть привязать ремень к горлу и заставлять его лаять. Потом на карачках тащить его на поводке, как собаку, по коридору в КВР (комнату воспитательной работы) отряда. А там весь отряд стоит и смотрит.

На ремень Мищенков мог посадить заключенного за любой отказ. Например, Мищенков мог сказать: «Упал и отжался». Осужденный ему говорит: «А в правилах внутреннего распорядка не написано, что я должен отжиматься». И все, здоровье свое оставил.

До недавнего времени в девятом отряде не было видеокамер, их только недавно установили в коридоре. Только сейчас там перестали ходить по коридору в 90 градусов. В КВР отряда стоит камера, но она не работает. Там осужденных заставляют и приседать, и прыгать, и бьют их там активисты Жилин и Белоусов.

Меня шесть раз отправляли в адаптационный отряд. Я находился в первом отряде, ходил с тросточкой, потому что нога была сломана. Меня сотрудник отдела безопасности, куратор первого и второго отрядов капитан Капович Иван Сергеевич, избил, разбил мне все лицо за то, что он мне запрещал пить чай из алюминиевой кружки, а я ему сказал: «Иван Сергеевич, у нас в правилах внутреннего распорядка не записано, что нельзя алюминиевые кружки». И после этого он отправил меня в адаптацию в девятый отряд. Там надо мной в первый день издевались, я не буду дальше рассказывать, у меня аж как-то до слез…

На следующее утро пришел начальник оперативного отдела Мищенков и заставил меня стоять с тросточкой по 16 часов в день. Если осужденные отказываются убираться в отряде (а убираться-то должен дневальный, ему же за это деньги платят, он же на ставке), то активисты заставляют их есть половые тряпки. Кто ел из заключенных тряпки? Например, Литвинов Виктор Петрович. Он при­ехал в колонию нормальным человеком, а сейчас он находится в «гареме», куда его непосредственно загнал Жилин. Заключенный, который по приказу администрации или Жилина может «опустить» заключенного, это дневальный адаптации Драбудько Вячеслав Сергеевич.

В третьем отряде у инвалидов отбирают деньги, передачи. Это делает завхоз отряда Сотников Виктор, до него делали другие завхозы. И это все устраивает администрацию колонии. Администрация кормится тем, что они приходят на работу, им не нужно с собой брать ни сигареты, ни покушать, ни попить. Осужденному мамка привезла передачу, они у него отобрали полпередачи, унесли в дежурную часть. Могут ходить в магазин с инвалидами и там у них забирать чай, сигареты, еду. Отоваривались они на чеки инвалидов и в кафе-баре.

Когда я пожаловался старшему помощнику прокурора по надзору Ивану Марковичу на то, что меня по голове дубинкой избил начальник оперотдела Мищенков, то Маркович мне ответил: «Если ты будешь продолжать жаловаться, хоть одно слово где-то скажешь, ты будешь сидеть в ПКТ или в СУС (ПКТ — помещение камерного типа, а СУС — это строгие условия содержания)».

А Мищенков за жалобы вызывал меня к себе в кабинет и отбивал башку пакетами. Это скрученные полиэтиленовые пакеты, перемотанные скотчем (пакеты эти делают в колонии, в пакетном цеху). Вот ими и отбивают голову.

Мищенков мне еще палец большой сломал на левой руке, даже гипс после этого не наложили. За то, что я сказал, что когда я освобожусь, то напишу жалобу заместителю прокурора по Омской области Тебеньковой Елене Михайловне.

В ИК-3 есть бомбоубежище, оно в том же помещении, где медчасть. И когда с проверкой колонии приезжала прокурор Тебенькова Елена Михайловна в мае 2017 года, то нас (на тот момент 24 человека) удерживали в бомбоубежище, чтобы мы не рассказали, что происходит на ИК-3, непосредственно про всех активистов: Жилина, Белова, Комарова, Макарова, Ковригу, Назарова и всех остальных. Удерживал нас непосредственно Мищенков Роман Юрьевич вместе с активистом Жилиным.

В ИК-3 просто беспредел. Если ты осужденный, то все, ты не человек, ты не гражданин, ты — животное. Для начальника колонии Турбанова Алексея Владимировича это все приемлемо, это все им поставлено, это все он диктует делать».

Справка «Новой»

Полковник Алексей Турбанов — потомственный тюремщик. Возглавляет ИК-3 с 2014 года. Его отец — Владимир Турбанов с 2005 года был замначальника, а с 2009 года — начальником УФСИН по Омской области. Затем Турбанов-старший возглавил УФСИН по Челябинской области. Именно в те времена там произошел известный бунт в колонии Копейска. В 2014 году уволен приказом президента России.

Омская региональная общественная организация «Центр развития общественных инициатив» неоднократно признавала ИК-3 лучшим учреждением по реализации социально значимых программ: шефская помощь детским домам, ветеранским организациям и детским садам. ИК-3 участвует в спортивных соревнованиях омского УФСИНа, где регулярно занимает призовые места по гиревому двоеборью, лыжным гонкам и шахматам.

«Угрожать Валерой»

Из показаний Владимира Рогожина (освободился из ИК-3 Омска в мае 2018 го­да): «Когда я приехал в карантин, меня стали бить сотрудники безопасности — Сапович Иван Сергеевич и Олейник Александр Андреевич. Они забрали все мои вещи, на квиток не разрешили положить (сдать на хранение). Потом нас всех с этапа построили, заставили орать, что мы «красные», потом: «АУЕ — … [мужской половой член] во рте». Мы кричим, они: «Громче!» — и бьют всех.

На мне было темно-синее нательное белье, и мне Сапович говорит: «Снимай!» Я говорю: «Это положено». Он ничего не ответил, а когда я отвернулся, то он подкатнулся сбоку и ударил меня по голове со всей силы с размаха полиэтиленовой дубиной. Эта дубина — полиэтилен, смотанный скотчем, около метра длиной, тяжелая, но следов не оставляет. Я не ожидал такого удара, расслабленный стоял, упал, спину повредил. Они стали меня поднимать, пинать, заставлять приседать, отжиматься… Вот такие спецэффекты устраивали. Я присел, наверное, больше 150 раз. У меня спина начала отказывать, меня двое поддерживали с двух сторон, мы приседали. Нас четверо человек приехало из СИЗО по этапу и так всех заставляли кричать и приседать.

Я уже отбывал наказание на «тройке». Раньше как было: приехал, побили и все, больше не трогают. Сейчас же приходит Иван Сергеевич Сапович с активистами, а еще они с собой опущенного приводят — осужденного Валеру (он на зоне с апреля 2016 года). Нас в карантине человек двадцать пять стоит, и Валера начинает орать, на себя наговаривать: «Я пидорас, я … [буду совершать половой акт]». А мы слова гимна России читаем. Если кто плохо читает или чего-нибудь не сделал, как приказывали, то Сапович с активистами и Валерой уводит в комнату, где бьют дубиной и угрожают Валерой. То есть Сапович показывает, что здесь ломка идет. Травят они зэков козлами [активистами].

Потом в карантине сотрудники с видеокамерами заставляют осужденных кричать, что они «красные» и мыть унитазы. Они снимают и говорят: «Бери тряпку, проведи по краю унитаза, имитируй, что унитаз моешь». Я протирал унитаз, и все протирают, потому что иначе пугают обиженным, что тебя «опустят», если ты не будешь выполнять их требования. Там все проходят через эту тряпку. Это стандартная их установка.

Если заключенный протрет унитаз, ничего такого в этом нет, за собой все убираются в камерах. Они этим пытаются унизить. А на видео снимают на случай, если человек попытается возвыситься среди осужденных, то могут показать видео и сказать: «Вот ты унитазы тер, как «дырявый» [«опущенный»], куда ты лезешь».

Дальше приседания, отжимания, чтобы человек все силы растратил, чтобы ничего сделать не мог. После карантина адаптация идет. Завхоз и дневальный заставляют стоять и орать правила. Две недели так стоишь. В карантине орешь и здесь орешь. Рядом со мной там мужичок был старенький, лет 60, Сидорский его фамилия, он прямо стоял и писался в штаны. Ну дед, стоять уже не мог. Потом я увидел его в первом отряде, он там очень быстро умер, не выдержал этих издевательств.

Еще у нас в первом отряде был осужденный около 50 лет, он болел сахарным диабетом. Так его не пускали в санчасть за лекарствами. Он зависимый от инсулина был. И через недолгое время он умер без инсулина.

После адаптации, если ты сопротивляешься режиму, не делаешь, что тебе приказывают, тебя списывают в четвертый и в пятый отряды, это вторая адаптация. Там всю почту, которую ты хочешь отправить, ты должен отдать руководителю отряда — завхозу. Они сами читают, потом оперативникам дают почитать, потом только отправляют цензору. Следят, чтобы никакая информация оттуда не вышла. Никаких жалоб оттуда написать невозможно. И на все вопросы надо отвечать «никак нет» и «так точно».

Меня списывали в пятый отряд, там невыносимые условия. Там загоняют всех в одну секцию, «телевизионка» (КВР) называется, рассчитанная всего человек на сорок, а там больше ста человек. Туберкулезные, больные ВИЧ — все вместе. Заставляют читать правила во весь голос: один читает, все повторяют, дважды в день — в 11 и вечером. Все передвижения только строем по парам. Еще на улице на холоде могут держать много часов, а у многих теплых вещей нет.

После того как я освободился и дал показания следователю, на меня через несколько дней надели браслет. Я освобождался по статье о замене наказания более мягким — это браслет. В Омске браслетов нету в наличии, но для меня почему-то нашли. Курирует меня наш районный инспектор, он меня вызвал и говорит: «Ты понимаешь, что это не от меня исходит, это от начальства свыше». Вот так».

«Мне пришлось отказаться от веры»

Из показаний Адиса Шабданова (освободился из ИК-3 Омска в августе 2018 года): «Когда я был в ИК-3, мне там запрещали молиться и надо мной из-за этого была физическая расправа. Я работал в ночную смену швейником. Инспектор увидел, что я во время работы намаз делал на коврике. И старший оперативник Мищенков Роман Юрьевич знал, и все оперативники знали, что я молюсь. Я целый год работал, не было никакого инцидента.

Но потом меня за намаз посадили в изолятор (в феврале этого года). В ШИЗО я тоже читал намаз, и меня потащили в адаптацию. В адаптацию меня уводили капитан Мамонов Павел Вячеславович, инспектор отдела безопасности, и оперативник Олейников Александр Андреевич. Руки за спину, загнули корпусом 90 и понесли туда, начали там меня вдвоем избивать. И еще к ним присоединились двое осужденных из адаптации — активисты Жилин и Анохин. Руками, ногами били. Сломали мне два ребра, они криво срослись. Требовали, чтобы я не молился. Потом они раздели меня догола, Жилин снял с себя штаны, вытащил член и грозился провести им по моим губам. Мне пришлось отказаться от веры, сказать, что не буду больше молиться.У них такие методы, что второго не дано. Когда сотрудники администрации ушли, Жилин ко мне подошел и сказал: «Ничего личного». Но ведь Жилин знаком с моим отцом. Как это все возможно?  

Естественно, я потом молился, но это я делал тайно, про себя, чтобы никто не видел и не слышал. Они не давали молиться не только мне, но и другим мусульманам. Заставляли их отказываться от веры. Вначале они это делали потихоньку, говорили: «На ковриках нельзя молиться, молитесь так», а потом вообще запретили молиться.

Система создавалась непосредственно начальником колонии Турбановым и его замом по БИОР [безопасности и оперативной работе] Карбаиновым Дмитрием Матвеевичем. Он сейчас начальник тюремной больницы в Омске [ОБЛПУ-11]. Это все от них исходит. У начальника колонии Турбанова отец генерал. Начальнику колонии 35 лет, а он уже полковник, он карьерист, и он не брезгует такими методами работы».

«Девочка моя…»

Из показаний Камала Рагимова (освободился из ИК-3 Омска в июне 2018 года): «Жилину что говорят делать сотрудники, то он и делает, что-то от себя добавляет. Отжимает деньги у осужденных. Например, Жилин за деньги освобождает от всяких своих придуманных программ. Заставляет по 4 тысячи раз присесть каждого. Чтобы освободил, надо платить деньги. Поэтому, кто может дать денег, все дают.

Вот стоят зэки часами, только пошевелился, его сразу же утянули и избили. А утаскивают в специальную комнатку для пыток, она замурованная. Я, когда давал показания, объяснял следователю схему, где найти эту комнатку, она там спрятанная в девятом отряде, за дверью кухни.

Весь отдел безопасности и оперативный отдел занимаются избиениями. Они по очереди приходят, строят и по одному начинают бить, ты даже не понимаешь, кто тебя бьет. Они там все бьют. Просто минут 15 себя ощущаешь футбольным мячиком. От кого прилетает удар — в такой ситуации не успеваешь запомнить.

Я называл следователю фамилии, кого помнил: Семейкин Станислав Андреевич — начальник отдела безопасности. Сайтбагин — оперативник, Мищенков. Они меня избивали вместе с осужденными, когда я был в карантине.

Зачем избивать заключенных в карантине? Чтобы запугать. Ты даже ничего не успеваешь сказать, а тебя уже бьют. Говорят: «Вы, пидораски, приехали сюда … [совершать половые акты]. Всем все понятно?» Потом бьют и заставляют кричать: «Я проститутка, приехала … [совершать половые акты]». В карантине в углу видео­камера висит, но они ее просто закрывают. Если не орать, что они требуют, то будут бить, пытать, в тазике топить. Но я не кричал. И меня топили, я сознание терял.

Топят они так: стелят матрас, кладут тебя на матрас, руки за спиной связывают скотчем, ноги заматывают. На тебя встают два человека, третий берет тебя за руки, выворачивает их, и у тебя непроизвольно поднимается голова и грудь, тазик подставляют и спокойно тебя опускают в тазик, и ты не можешь пошевелиться. А четвертый тебя за шею берет и топит в тазике, поднимает и опять топит.

Но я все равно не кричал, что они требовали. Мне повезло, что приехал кто-то из управления, им позвонили и приказали прекратить. Они мне сказали: «Мы еще к этому вернемся».

Потом я опять отказывался приседать и другие их издевательства выполнять, тогда меня привели к Турбанову, к начальнику колонии в кабинет. Турбанов мне говорит: «Чего ты здесь … [права качаешь]? Чего, вор приехал?» Я говорю: «Нет». Ну поговорили с ним. Он говорит: «Ну давай … [иди] в адаптацию, я о тебе еще услышу, в гареме у меня всплывешь». Гарем — это «обиженные»… Во всех отрядах они есть. При мне там «опустили» человек пять. Они уходили со строя мужиками, а приходили «петухами».

Я многих таких видел, кого активисты для морального унижения человека за жопу щупали, называли «девочка моя», «женщина», ну всякое разное. Эти мужики не были худенькими, маленькими. Они выглядели как нормальные мужики. Причем делали активисты все это при сотрудниках. А сотрудники смеются: вот, мол, послушный какой стал».

P.S. Благодарю омских правозащитников Ирину Зайцеву и Лали Хвичию за помощь в подготовке материала.


источник

Уроки польского

Поляки в Сибири


Та самая фотография из архива Чеслава Милоша (см. текст). Нерезкая, но историческая

Для Сибири этот последний мирный 1913 год крайне важен. В это время регион развивается необычайно динамично. Уже действует Транссибирская магистраль, давшая мощный толчок развитию экономики. Многие жители Российской империи приезжают в Сибирь уже добровольно, чтобы сделать карьеру в различных сферах. Начинается приток капитала из Англии, Франции и Скандинавии. Зарождается идея северного торгового обмена, родоначальником которой считается норвежский предприниматель Йонас Лид, решивший организовать плавание через Ледовитый океан к устью Енисея. Лиду удалось увлечь своей затеей Фритьофа Нансена, знаменитого полярного исследователя, который обеспечил отличную «рекламу» этому проекту.

Экспедиция удалась во всех отношениях. Лид обрел известность, торговый обмен наладился, Нансен же, которого с энтузиазмом приветствовали везде, где он появлялся, вскоре после возвращения из плавания написал книгу «В страну будущего» — полный анализ современного положения дел в Центральной Сибири. Книга обещала светлое будущее этому региону мира, но вскоре исторические катаклизмы разрушили так успешно складывавшийся порядок вещей.

Без сомнения можно сказать, что 1913 год стал для Сибири рубежом, отделяющим период динамичного развития и надежд на позитивные изменения от периода политических потрясений, которые надолго задержали развитие этой части России.

Почему я вспоминаю об этом, говоря о польском присутствии в Сибири? Дело в том, что история поляков за Уралом, отмеченная не только мученичеством, но также их огромным вкладом в развитие региона, не отличается коренным образом от истории других народов Сибири. Но есть еще и конкретная причина: один эпизод, свидетельствующий о двойственном характере польской истории в этом регионе с акцентом на ее позитивные стороны. А именно: отец одного из крупнейших польских поэтов XX века был среди тех немногих, кто приветствовал Нансена в устье Енисея. Речь об Александре Милоше, отце Чеслава Милоша, лауреата Нобелевской премии по литературе 1980 года.

«Узнаю их. Стоят на палубе
Парохода Correct,вошедшего в устье Енисея.
Этот чернявый, в автомобильной кожаной куртке, —
Морис-Меликов, дипломат.
Этот толстый, Востротин, —
Владелец золотых приисков и депутат Думы.
Рядом тощий блондин, мой отец.
И костлявый Нансен».
(«Тритоны» (1913–1923), «Хроники», 1987, перевод Натальи Горбаневской.)

Я цитирую фрагмент одного из пяти так называемых сибирских стихотворений поэта, где Милош возвращается к своей истории, описывая одну фотографию. Это фото — семейная реликвия. Сделана она в то время, когда «тощий блондин» Александр Милош вместе с семьей жил в далеком Красноярске, где он устроился на свою первую работу после окончания Рижского политехнического института.

2013 год. Мы с пани Агнешкой Косиньской, последней ассистенткой Милоша, рассматриваем эту фотографию над рабочим столом в квартире поэта на улице Богуславского в Кракове. Пани Агнешка повесила ее на стену уже после смерти Милоша в 2004 году в память о далеком прошлом, когда она также висела над столом, но в другом доме Милошей — на улице Подгорной, 5, в Вильнюсе в 1923 году.

И хотя Милош в упомянутом выше стихотворении пишет:

«Мой отец, времен до.Не знаю, зачем он ездил 
Летом девятьсот тринадцатого в унылые пустоши
Северного сияния»,

нет никаких сомнений в том, что эта история, это приключение отца очень трогает поэта и вдохновляет его на поиски прошлого, которого в реальности он может коснуться лишь своим подсознанием — ведь в 1913 году ему было всего два года.

А вот несколько фактов, которые мы находим в сборнике эссе «Родная Европа», в главе «Путешествие в Азию»: «Мой отец получил правительственный контракт, вот тогда я и отправился в свое первое путешествие — настоящее путешествие, а не экскурсию, поскольку целью был сибирский город Красноярск неподалеку от китайской границы». (Чеслав Милош. Путешествие в Азию. В сборнике «Родная Европа», Москва–Вроцлав, 2011, с. 42.)

Александр Милош сначала приезжает в Красноярск один. По данным городского архива, было это в конце зимы 1913 года.

Семья — жена и маленький сын — присоединяются к нему, скорее всего, поздним летом того же года. Первая официальная запись, сделанная рукой Александра, городского чиновника, датируется 13 марта 1913 года. Последний отчет — 20 сентября 1914 года. Первое серьезное задание он получил, вероятно, в конце апреля — начале мая, когда погода позволила проверить состояние мостов на почтовом маршруте из Красноярска в Енисейск. Рутинная работа молодого инженера-мостостроителя в отделе Енисейского губернского правления. Его непосредственный начальник, тоже поляк Влодзимеж Соколовский, — самый известный архитектор в истории Красноярска, спроектировавший более 60 зданий в городе.

Специфика работы способствует многочисленным командировкам, которые позволяют исследовать тысячи километров Енисейского бассейна. Какова же была реальная причина отъезда Александра так далеко за полярный круг? Только ли дело в работе? Чеслав Милош вспоминает в «Родной Европе»: «Не особенно заботясь о заработках, он стремился как можно больше получать от жизни — вот его жизнь и складывалась из расчетов мостовых конструкций и далеких путешествий <…>. Здесь он проживал наяву свои сны об исследовательской деятельности. Сибирь, когда-то поглотившая стольких наших родственников, не была для него землей изгнания».

Я склонен думать, что экспедиция в устье Енисея была его инициативой, рожденной желанием участвовать в создании новой истории этого региона Сибири. По крайней мере, тогда так казалось. Но вскоре начинается война. Александра Милоша призывают в царскую армию, его семья возвращается в Европу. Так заканчивается их сибирское приключение.

Эта часть семейной истории польского поэта побуждает меня кратко остановиться на теме поляков в Сибири. Вопреки укоренившейся в национальном сознании «ссыльной мифологии» она очень разнообразна. Примеров тому множество. Это и истории польских исследователей Сибири и Дальнего Востока, бывших ссыльных Бенедикта Дыбовского, Яна Черского, Александра Чекановского, Бронислава Пилсудского, Вацлава Серошевского. Это и судьба Михала Янковского, участника январского восстания, основавшего недалеко от Владивостока свою «империю» — процветающую ферму на полуострове Сидеми. Сегодня полуостров носит имя Янковского — человека, которого до сих пор в этих краях считают образцом успешного предпринимателя.

Поляки в Сибири страдали, тосковали по Родине, но также и делали карьеры на государственной службе (как Александр Милош), в сельском хозяйстве (благодаря столыпинской реформе), в торговле, медицине, науке. Поляки сражались по обе стороны конфликта в Гражданской войне, начавшейся после 1917 года, создавали национально-общественные инициативы, стремясь таким образом приблизиться к своей роди­не, которая в 1918 году уже восстановила независимость. И большинство из них, как Александр Милош, были очарованы бескрайними пространствами Сибири.

Здесь нужно подчеркнуть один важный момент: поляки, разными путями оказавшиеся в этой огромной стране, открывали для себя совершенно новое пространство, которое было чем-то необыкновенным, поражало и восхищало, таило в себе разочарование и опасность и в то же время давало неограниченные возможности для исследования. Оно вырывало из привычного уклада, вызывая чувство тоски в изгнании, но и предлагало новые горизонты и перспективы новой жизни — так же, как тем, кто ехал на «Дикий Запад» в Америку.

Александр Милош испытал это чувство в 1913 году. Его сын понял это и описал. Почти сто лет спустя я также почувствовал необыкновенную энергию Сибири и оставил там свои следы. Но об этом в другой раз.

В нынешнем выпуске «Уроков польского» мы расскажем, что было незадолго до и сразу после этого года — конечно, с польской точки зрения.

Дариуш Клеховский,
директор Польского культурного центра в Москве

Польско-сибирская библиотека

В польской культуре понятие «Сибирь» ассоциируется, в первую очередь, с мартирологией, с историей мученичества. Однако это не единственный его оттенок. Наряду с травмой плена «на нечеловеческой земле» поколения поляков получили опыт контакта с необычайной природой и иной цивилизацией, на их долю выпала жизнь в новом, совершенно неизвестном им до тех пор мире.

Судьбы поляков в Сибири — это не только часть польской истории, но, несомненно, и часть истории российской. Это видно на уровне общественной истории этих земель — в многолетнем присутствии поляков, о чем свидетельствуют костелы и католические кладбища, а также, увы, столь же многочисленные места памяти жертв сталинского террора. Поляки составляли также немалую, причем активную и часто выделяющуюся своей обособленностью часть местной элиты: предпринимателей, ремесленников, представителей свободных профессий, ученых, путешественников, военнослужащих и чиновников.

Долгая и разнообразная история польского присутствия в Сибири стала основанием для решения об издании на русском языке «Польско-сибирской библиотеки». Главной идеей ее создателей было желание расширить знания о польском компоненте судеб этой части России и, как следствие — стимулировать и популяризовать русские и русско-польские исследования различных аспектов польской сибирской эпопеи. Мы исходили из предпосылки, что углубление знания о долгих годах общего, часто трагического, русско-польского опыта на определенном географическом пространстве обогатит наше представление о взаимоотношениях двух народов и прольет свет на сопутствующие им мифы.

Созданию «Библиотеки» не предшествовали длительные раздумья над ее общественной функцией. Ее концепция складывалась параллельно с выходом очередных томов серии. Можно сказать, что проект, несмотря на свои вполне реальные достижения, все еще находится в начале пути (in statu nascendi). Это означает, что он открыт новым идеям.

В рамках «Библиотеки» были изданы сборники документов, касающихся истории поляков в Сибири. Например, выдающимся исследователем истории поляков в Сибири XIX века Болеславом Сергеевичем Шостаковичем составлена первая книга серии «Воспоминания из Сибири»; директором Иркутского музея декабристов Еленой Аркадьевной Добрыниной подготовлен альбом польского ссыльного художника Леопольда Немировского «Путешествие по Восточной Сибири»; опубликованы обширные и необычайно интересные воспоминания Юлиана Глаубича-Сабиньского под названием «Сибирский дневник», написанные во время его почти двадцатилетней ссылки в Иркутской губернии (1839–1857).

«Библиотека» не ограничивается публикацией источников. Это также издание трудов ученых. В свет вышли работы российских историков: монография Светланы Анатольевны Мулиной «Мигранты поневоле: адаптация ссыльных участников польского восстания 1863 года в Западной Сибири»; объемное собрание сочинений корифея польско-сибирской истории Б.С. Шостаковича «Феномен польско-сибирской истории (XVII в. — 1917 г.)»; а также второе издание монографии Леонида Казимировича Островского «Поляки в Западной Сибири в конце XIX — первой четверти XX века».

«Библиотека» стремится также открыть русским читателям работы польских ученых, занимающихся проблематикой поляков в Сибири. Hа сегодняшний день увидели свет работы заслуженных польских исследователей: книга Виктории Сливовской «Побеги из Сибири» и перевод сборника статей Антония Кучинского, своего рода исторический синтез польского присутствия в Сибири, — «Сибирь. 400 лет польской диаспоры. Ссылки, мученичество и заслуги поляков в освоении Сибири».

А несколько дней тому назад в издательстве «Алетейя» вышла очередная книга «Библиотеки» — «Гугара», автором которой является Анджей Дыбчак.

«Библиотеку» можно назвать плодом общих усилий польских и русских научных сообществ и различных институций двух стран, а также польских дипломатических представительств (роль главных координаторов выполняли сменяющиеся польские консулы в Иркутске, а с 2016 года — Польский культурный центр в Москве).

«Польско-сибирскую библиотеку» можно считать общим успехом. Не только научным, — представляющим современный взгляд на историю общества и его элит, — но и политическим, поскольку она раскрывает общие и частные судьбы людей, втянутых в историю со всей ее сложностью и неоднозначностью.

Петр Марциняк
польский дипломат, был генконсулом Польши в Иркутске и Санкт-Петербурге,
заместителем посла в Москве. Один из инициаторов создания польско-сибирской библиотеки

Польские военные формирования в Сибири в 1918–1920 годах

Первые польские под­разделения появились в Сибири в середине 1917 года. После Октябрьской революции все подобные под­разделения были ликвидированы, а солдаты включены в состав Красной гвардии. Польские части снова стали формировать в 1918 году. В это время в Сибири шли бои между большевиками и эвакуированным с Украины во Владивосток Чехословацким корпусом.

С момента занятия чехословацкими легионерами Сибири, Урала и Поволжья в некоторых городах этих регионов стали создаваться польские военно-политические организации. Первая была основана в июне 1918 г. в Самаре, через месяц после входа туда чехословаков. Затем начали формироваться подобные организации в Омске, Новониколаевске (совр. Новосибирск), Уфе, Томске, Челябинске, Иркутске. Они приступили к созданию собственных военных отрядов. Чехословацкие военачальники охотно принимали к себе польские части, которые становились подкреплением для сравнительно небольших собственных сил. Польские отряды, направленные на борьбу с большевиками летом 1918 г., насчитывали около 500 солдат, вооруженных винтовками и пулеметами, а в учениях принимало участие около 2000 солдат.

Создание польских отрядов ускорилось после прибытия в Москву в начале 1918 г. во главе военной миссии майора Валериана Чумы — первоначально для эвакуации поляков из Советской России и их вербовки в польские войска. Затем Чума направился в Сибирь, где с августа 1918 года занимался формированием польских подразделений. Бывший участник польских легионов Юзефа Пилсудского, ветеран боев на восточном фронте Первой мировой войны майор Чума принял командование над рассеянными подразделениями и приступил к их концентрации в городе Бугуруслане. За несколько месяцев была создана сеть представительств и сборных пунктов во всех городах Сибири и восточной части России, которая занялась вербовкой добровольцев.

Среди них были поляки-военнопленные австрийской и немецкой армий, солдаты российской армии, а также местные добровольцы, часто — политические ссыльные и их потомки. Среди них было немало и ветеранов Январского восстания 55-летней давности! Уже сама муштра создавала немало проблем. Как писал один польский офицер, «бывало, что дана команда «на плечо», и одни выполняют ее по-австрийски, на четыре счета, а другие — по-русски, на два, затем одни кладут винтовку на плечо, а другие — вешают через плечо; еще хуже было с командами «кругом», «направо» или «налево» — тут начинался полный хаос».

До конца сентября 1918 г. удалось сформировать отряды, по численности равные бригаде пехоты. Часть из них, около 2000 солдат, под началом полковника Казимежа Румши участвовала в боях в ноябре-декабре 1918 года. Польское подразделение вошло в состав группы войск под командованием генерал-лейтенанта Владимира Каппеля, где отличилось примерной дисциплиной и одержало ряд побед.

В конце сентября 1918 г. Красная армия отбила Казань и Симбирск. Чехословацкие войска и белые терпели поражение за поражением, им приходилось постоянно отступать. Поэтому главный гарнизон решено было перенести в Новониколаевск. В этом городе в январе 1919 г. началось формирование самой крупной польской дивизии в Сибири — 5-й Дивизии польских стрельцов. Чуть позже во главе нее встал полковник Румша, присоединившийся к ней со своим отрядом в мае 1919 года. Формирование осложнялось нехваткой вооружения, снаряжения и т.п. Несмотря на это, формирование шло быстро: в мае 1919 г. личный состав дивизии составил 11 тысяч солдат. Среди них был отдельный батальон из 460 литовских солдат. Кроме того, в Иркутске и Владивостоке были самостоятельные польские отряды, всего около 1000 человек.

Главной проблемой для польских войск в Сибири была военная и политическая ситуация, сложившаяся на востоке России. С запада все сильнее наступала Красная армия, которую поддерживали местные партизанские отряды. Поэтому главнокомандующий белой армией в Сибири и глава правительства в Омске адмирал Александр Колчак подталкивал командование польских войск выслать 5-ю Дивизию на фронт. Но для поляков барьером были взгляды Колчака, который стремился вернуть самодержавие и неделимость Российской империи, включая польские земли. Драматизм ситуации усилился разразившейся польско-советской войной. Польской дивизии по приказу главнокомандующего союзных сил в Сибири генерала Жанена предстояло с середины мая 1919 г. взять на себя охрану железнодорожных линий, ведущих на запад от Новониколаевска. Поляки активно включились в борьбу с партизанами, сражались под Барабинском, под Славгородом, к западу от Барнаула и Семипалатинска, совершали дальние вылазки в зону неприятеля, быстро преодолевая огромные расстояния на легких степных повозках.

Однако ситуация становилась все более трагичной. Большевики продолжали наступать, заняв в конце концов всю Западную Сибирь. Взятие столицы Колчака, Омска, в ноябре 1919 г. деморализовало российскую армию. Всвязи с этим командование союзнических войск решило эвакуировать свои войска на восток. Начали собирать вагоны, необходимые для перевозки не только солдат, но и продовольствия и снаряжения, а в случае с поляками — также и семей солдат. Просьбы выслать вперед гражданское население были командованием отклонены. 5-я Дивизия получила приказ прикрывать отступление. Депеша генерала Жанена, отсылающая к славным традициям польского солдата и его знамени, гласила: «Войску Польскому выпадает теперь почетная роль арьергарда всех союзнических войск».

Поляки, ведя ожесточенные бои с партизанами и регулярными отрядами 5-й Армии большевиков, добрались до станции Тайга. Здесь в трехдневном бою тыловые части под руководством капитана Юзефа Веробея остановили противника. Но ужасное состояние железной дороги, постоянный недостаток топлива и физическое и моральное истощение людей привели к катастрофе. Под станцией Клюквенная польские эшелоны полностью остановились. Командование приняло решение о переговорах с большевиками. 10 января 1920 г. по условиям заключенного договора о капитуляции поляки сложили оружие. Часть их не согласилась капитулировать и пробилась дальше на восток через Иркутск до самого Харбина. Они были переправлены через китайские порты в Польшу, где приняли участие в решающем бою польско-большевистской войны 1920 года — Варшавской битве.

Ян Вишневский
доктор гуманитарных наук, сотрудник Университета Николая Коперника
и Высшей школы общественной и медийной культуры в Торуне (Польша)

Судьбы польских деревень в Западной Сибири

Многие польские деревни, возникшие в Западной Сибири в последней трети XIX в., были основаны бывшими ссыльными участниками Январского восстания 1863 г. Истории образования этих населенных пунктов демонстрируют стремление польских семей к обособлению, умение самоорганизовываться и проявлять упорство в достижении своих целей. Наглядным примером таких поселений является деревня Деспотзиновка современного Саргатского района Омской области.

В апреле 1889 г. 36 польских семей, сосланных в различные деревни Тюкалинского округа Тобольской губернии, обратились с прошением в Министерство государственных имуществ о разрешении им обосноваться на переселенческим участке при озере Тобол-Кушлы в Баженовской волости того же округа. Прошение было удовлетворено, и полякам отвели земельные участки исходя из нормы 15 десятин на душу мужского пола. В результате этого образовался поселок Новое Поле, куда в 1892 г. попросились на подселение еще 22 польские семьи. Вскоре поселок Новое Поле обрел официальное название — Деспотзиновка, — которое носит до сих пор.

В конце XIX в. Деспотзиновка состояла из 27 дворов, в которых проживало 144 человека обоего пола. По материалам Первой всеобщей переписи населения Российской империи 1897 г., большую часть населения деревни составляли поляки и только 18% населения являлись русскими переселенцами. К этому моменту половина поляков Деспотзиновки родилась уже в Сибири, остальные —были уроженцами различных губерний Западного края Российской империи, преимущественно Гродненской и Ковенской губерний, а также Варшавской, Виленской, Люблинской, Минской, Плоцкой и Радомской губерний.

По материалам 1897 г., все без исключения переселенцы Западного края и члены их семей являлись католиками, и у всех был указан польский в качестве родного языка.

Первое поколение поляков, рожденных уже в Деспотзиновке, брало невест из соседних деревень — «чалдонской» деревни Больше-Шипицино и «хохлятских» деревень Алексеевки, Горносталёвки и Новотроицка.

Впоследствии увеличение количества смешанных браков произошло уже в 50-е годы ХХ века. Потомки поляков, родившиеся во второй половине XX в., предпочитают называться русскими. Причины этого «этнического перелома» следует искать не только в распространении смешанных браков в послевоенное время, но также в неизбежном процессе унификации традиционной культуры, невозможности долгое время удовлетворять религиозные потребности из-за отсутствия поблизости католического храма, утрате знания польского языка.

Следующий после «ссыльнического» этап появления польских деревень в Западной Сибири был связан с добровольной миграцией польского крестьянства, которая в конце XIX века значительно уступала переселенческому потоку, направленному из западных губерний Российской империи в США, Аргентину или Бразилию. По официальным данным, с 1896 по 1898 г. в Сибирь переехало всего 353 поляка, в то время как в 1896–1897 гг. в США эмигрировало 4856 поляков. Связано это было с тем, что вплоть до 1906 г. правительство исключало поселенцев из Царства Польского из планов заселения Сибири, поэтому, основной контингент польских мигрантов происходил из губерний Северо-Западного края — Виленской, Гродненской и Минской. В результате переселения поляков в конце XIX — начале XX в. некоторые деревни превратились в центры польской диаспоры, как это произошло с поселком Гриневичи Атирской волости Тарского округа Тобольской губернии.

Поселок Гриневичи, или Ильчук, по названию небольшой речушки, на берегах которой обосновались польские переселенцы, был основан в конце XIX века уроженцами Виленской и Витебской губерний. В 1901 г. поселок состоял из 45 домов, в которых проживал 281 человек. В поселке находилась часовня, построенная в 1902 г., что сделало его центром польской диаспоры, чьи представители были разбросаны по разным переселенческим поселкам округи. Однако постоянного священника в Гриневичах не было. Служители церкви приезжали в поселок для проведения обрядов и общения с паствой из Тобольска.

В конце 1920-х годов Гриневичи являлись главным польским центром в Тарском округе. Однако, по мнению исследователя населения Омской области И.Н. Шухова, к этому времени «…поляки почти утратили свой язык (за исключением больших группировок), основные штрихи национального костюма, частично религию и местами утратили свою кровность путем браков с великорусскими старожилами и белорусами-пришельцами. В быте их осталось мало оригинальных черт».

За 13 лет, с 1927 г. по 1940 г., население Гриневичей сократилось в 2,5 раза. После принятия постановления о ликвидации малых и бесперспективных деревень в 1974 г. в Гриневичи стали съезжаться семьи из близлежащих расформированных поселков. В результате этого к 1976 г. из известных по 1940 году 14 польских фамилий в деревне осталось только 6 — Козик, Литовко, Стрелко, Стрижко, Пригун и Щербак — всего 25 чело­век, из которых 16 человек считали себя русскими.

К началу XXI века этнический состав деревни полностью поменялся. Современные жители Гриневичей считают себя русскими, но знают, что раньше здесь проживали поляки, и охотно показывают место, где располагалась часовня. О первоначальном населении Гриневичей напоминает лишь польское кладбище, расположенное у въезда в деревню.

По-разному складывалась судьба польских деревень в Западной Сибири. Вариант, когда из поселка амнистированных ссыльных благодаря подселению новых польских семей и близости к областному центру сформировалось крупное поселение — деревня Деспотзиновка, чьи жители смогли сохранить частичку своего культурного наследия и память о польских корнях, является скорее исключением, чем правилом.

По схожему сценарию шла история северного поселка Гриневичи, основанного добровольными переселенцами, однако о его «польском» прошлом ныне напоминают лишь кресты на кладбище. Но были и другие деревни — Усть-Куренга, Минск-Дворянск, Поляки, — от которых не осталось и следа, а потомки их основателей рассеялись по постсоветскому пространству.

Анна Крих
к.и.н., доцент кафедры этнологии, антропологии, археологии и музеологии
Омского государственного университета им. Ф.М. Достоевского


источник

Реконструкторы в Кунцеве


Фото: Влад ДОКШИН — «Новая»

Они выстраиваются в живые цепи, чтобы не пустить строительную технику, организуют круглосуточные дежурства, а их задерживают. Дело в том, что, согласно проекту реконструкции территории, в Кунцеве будут снесены 37 пятиэтажек, а их обитателей переселят в новостройки неподалеку. При этом, в отличие от знаменитой реновации, этот проект не предполагал выбора, людей просто поставили перед фактом — вас переселят. Компания ПИК построит 26-этажную высотку в рамках этого же проекта. Но граждане решили защищать свои дома. По данным ОВД-Инфо, полиция уже задержала 12 человек. Сейчас иск против застройщиков дошел до Верховного суда.

Программа по сносу «пятиэтажной и ветхой жилой застройки» была задумана еще при Юрии Лужкове в 1998 году. Реконструкция предусматривала, в частности, снос двух кварталов в Кунцеве с 37 пятиэтажками 1960 года постройки. Проект заглох на несколько лет. Но в 2017 году его наконец-то запустила московская градостроительная комиссия, уже под руководством Сергея Собянина. Зимой 2017-го жители подали иск в Мосгорсуд, и суд постановил: земля, на которой стоят пятиэтажки, продана и жителям не принадлежит, а значит, и прав на нее они не имеют, следовательно, и их квартиры могут забрать, предложив что-то новое.

В ноябре этого года москвичи, живущие на улице Ивана Франко, стали замечать растяжки с объявлением о строительстве высотки прямо у них во дворе. Оказалось, что структура группы ПИК — ЗАО «Монетчик» ставит стартовый дом в сквере между тремя пятиэтажками.

Жители подготовились к приезду строительной техники, и организовали круглосуточное дежурство во дворе, даже поставили палатки. А 12 ноября во двор вошла техника и рабочие стали устанавливать по периметру сквера бетонные блоки. Но жители не ушли.

18 ноября во двор приехал наряд полиции и несколько десятков сотрудников частного охранного предприятия (в Сети есть видео о применении чоповцами силы против граждан). Восемь жителей отвезли в участок и составили на них протоколы о неповиновении требованиям сотрудников полиции.

Тем временем оставшиеся в сквере вставали «живым щитом».

В понедельник вечером в Кунцево приехали политик Дмитрий Гудков, представители ПИК, муниципальные депутаты. Была достигнута договоренность — остановить стройку, по крайней мере, до дня заседания Верховного суда 22 ноября.

Мы приезжаем в Кунцево в день, когда ПИК объявляет о временной приостановке строительства. Подходим к дому № 20 на Ивана Франко. Никого из жителей нет, только стоят патрульная машина и автозак. Рядом с фонариками в руках прогуливаются чоповцы.

На балконах плакаты «ПИК — вон из нашего двора», на окнах первых этажей расклеены листки «Сначала переселение — потом стройка». Девушка выглядывает из окна: «Я в этом протесте не участвую, только так — формально. Не хочу стройку, хочу переезда» — и показывает на плакат.

С нами соглашается поговорить Татьяна Ивановна, она за переселение, потому что квартира уже старая, и финансово потянуть ремонт на пенсию в 18 тысяч она не сможет, а тут — «такое, казалось бы, выгодное предложение». Только говорит, что не хочет дышать стройкой, а когда переселят, никто не знает.

К нам присоединяются несколько жителей. Андрей Марков, строитель-отделочник, заявляет, что не оставит свою квартиру: «Люди вложили сюда деньги, специально выбирали кварталы, в зелени утопающие, у них квартиры индивидуальной планировки. У меня хорошая дорогая встроенная мебель. На мой вопрос, 70-метровая квартира сколько будет стоить, ПИК отвечают: «14 миллионов». Я им сказал: «Умножьте на три». Они делают ставку на людей, которые здесь сидят с ржавыми трубами. А есть те, кто вложил от двух до трех тысяч долларов за квадратный метр».

Ответчик по иску — правительство Москвы. Между тем глава департамента градостроительной политики Сергей Левкин заявил, что у ПИК есть на руках все необходимые документы, а митинги в Кунцеве «направлены на привлечение внимания и раздувание политических вопросов». Но все, с кем мы разговаривали на фоне стройки, не надеются на победу в суде, а значит, готовы выходить на улицу и защищаться.

P.S. Верховный суд отклонил иск жителей Кунцева.


источник

Приговор теории малых дел

В четверг в Красноярске похоронили первого вице-спикера Законодательного собрания края и известного тележурналиста Алексея Клешко. Ему было 48 лет, ушел из жизни по своей воле. Прощание с ним можно интерпретировать как приговор теории малых дел, обозначенный с предельной ясностью.

Конечно, вольтеровское «пусть каждый возделывает свой сад», идея честного выполнения своего дела (а там и мир изменится к лучшему) будет жить и дальше, и в какие-то времена и в каких-то пространствах от нее вполне возможен прок, но — не в сегодняшней России. И, конечно, душа человека — потемки, нечего и пытаться свести суицид Алексея к обвинениям в адрес невротизирующего страну режима, но все же некоторые вещи обязательны для остающихся здесь к проговариванию. Вот и Вадим Востров, руководитель телеканала ТВК, где Клешко продолжал вести программы до гибели, и его товарищ, сказал: «Трагедии должны задавать смыслы».

Востров: «Я вспоминаю самый тяжелый наш разговор — летом, после голосования за пенсионную реформу. Алексей был подавлен, он понимал, что ему будет сложно объяснить своим избирателям, почему он проголосовал «за». Это было требование системы (Клешко в регпарламенте возглавлял фракцию «ЕР». — А.Т.). Уже потом он понял, что их подставили. Потому что идея была такая: вносится жесткий вариант пенсионной реформы (с ним Алексей был не согласен, как и со многим в стране, в крае), все региональные парламенты голосуют, а потом выходит весь в белом Владимир Владимирович и говорит: «Вот вам смягчение». А сценарий не сработал. Быть заложником этой системы Алексею было тяжело, а поступить иначе он не мог. Потому что не мыслил себя без политики, это была его жизнь. А система устроена так, что ты либо голосуешь со всеми за предложенный вариант, либо ты вне игры, и у тебя в политике никаких шансов. Алексей принял эти правила игры много лет назад. И — стал заложником. Он не мог уйти — жил огромным количеством проектов, обсуждением этих грантов, библиотек…»

Это действительно казалось смыслом его жизни — проекты в соцсфере и культуре, они двигались благодаря ему, на них давали деньги из бюджета именно благодаря ему. И что? За то время, пока Клешко спасал библиотеки, а потом их модернизировал, занимался еще кучей никому во власти не интересных дел, меняющиеся мэры Красноярска в 18-й раз перекладывали плитку на трех главных улицах, сносили заборы, ставили заборы, меняли бордюры в 27-й раз. Губернаторы края инспектировали процесс, резали ленточки. Общественность собирала использованные батарейки и макулатуру, сажала деревья (их через год вырубали), выпускала в небо шарики — то против войны, то за экологию, то вообще за все хорошее. Все занимались «малыми делами», возделывали вольтеровский садик, делали что угодно, кроме того, что действительно позарез требовалось и краю, и России в целом.

Алексей рос в годы, когда варварство, с каким «осваивали» Сибирь, все же пытались смягчить, и под лозунгом о «крае высокой культуры» советский режим строил уже не только шахты, плавильные печи и бараки, но и театры; Алексей формировался как журналист и политик в 90-е, когда впервые всенародно избранные, а не назначенные Москвой региональные власти вынесли в повестку страны тезисы о равноправии субъектов Федерации, справедливых межбюджетных отношениях, четком разделении между Москвой и регионами полномочий и налоговых источников. А потом с региональной фрондой разобрались и восстановили в Сибири даже не позднесоветский статус-кво, а примитивное экстенсивное хозяйствование в самом античеловеческом варианте; нынешняя экологическая катастрофа в Красноярске — апофеоз колониалистской политики центра. А всю иную политику здесь отменили: зацементировали, законопатили, прошлись катком. А Клешко, амбициозный молодой человек, звезда эфиров, в нее уже пришел — чтобы реализоваться и состояться. И? У него были все задатки, чтобы стать одним из первых в движении за истинный федерализм, но тему запретили. Сначала умерла сибирская региональная политика, а Клешко потом — он во многом был производной от нее. Зачем вообще политика, как она придумана человечеством, если есть Путин, вертикаль, «Единая Россия»?

Он искал себя в том, что позволено, и оправдывался. Что за ним — люди, проекты, конкретные дела… В какой-нибудь из америк он стал бы одним из первых. Человек был рожден дирижировать симфоническим оркестром, а его посадили слушать «Валенки» на балалайке и нахваливать исполнение. За это разрешили клеить картонные коробки. Спустя годы — устал.

Если кому вдруг еще не видно, как прекраснодушная теория малых дел, этот картон, игнорирование реальных проблем, бегство от мира и правды коррелирует с авторитаризмом, — смотри, например, исследования Адорно и его последователей. Да это одно и то же, просто с разных сторон.

Сколько их, своих среди чужих, чужих среди своих, оправдывает свое нахождение во власти теми же «малыми» мотивами. «За мной люди, я не могу их предать». «Я здесь лишь для того…» «Вот только три дела». Плохо это заканчивается. В политике малые, непрофильные добрые дела уж точно тупик. Даже для их делателя они теряют осмысленность и не сберегают от черной пустоты. (Поскольку у нас с чего-то и спасение детских жизней проходит по разряду «малых дел», и «благотворительности», оговорюсь: вот это — не малое.)

Нашему с Клешко знакомству четверть века, но уже много лет не общались — он отделывался анекдотами, что напоминало позднебрежневские времена и внутреннюю эмиграцию. А эмигрировать было некуда, кроме работы — ничего. Ни семьи, ни детей; почерковедческая экспертиза предсмертных записок показала, что они написаны почерком Клешко в состоянии тяжелейшей депрессии. Просьба не устраивать пышных похорон; никого не винить; о причинах — всего одно: не смог пережить смерть матери (но она умерла в январе 2016-го, и, как бы ни был он к ней привязан, в какой бы тяжелейшей депрессии ни находился, разве это могло быть вот именно сейчас единственным фактором?).

Не было у Алексея рядом особо близких — притом что знакомо с ним было, пожалуй, полгорода — разговаривал он со всеми и был действительно народный депутат. Наиболее часто общавшиеся с Клешко коллеги и товарищи сейчас свидетельствуют, что он задолго все решил, прямо говорил, что не видит смысла в жизни и думает о самоубийстве. Но они воспринимали это как часть характера, как усталость.

Уход в себя может быть спасителен для счастливых единиц. Уж никак не для политиков. Там, внутри, если последовательно углубляться, ад никак не меньший. Ну не бывает так, что вовне плохо, а внутри хорошо: реальность за окном — всегда отражение того, что внутри нас.

Востров, напомнив, что независимой политикой здесь не занимаются и правды не говорят — эти люди или в тюрьме, или в эмиграции, томская ТВ-2 «закрыта по беспределу», не захотел скрывать своих эмоций по поводу многочисленных комментариев в соцсетях — дескать, Клешко проголосовал за пенсионную реформу, таким в памяти и останется. Вадим ответил: «У вас героизм заканчивается на фамилии Клешко? Дальше продолжить боитесь? Может, это он предложил пенсионную реформу, он заставил всех за нее проголосовать, он сажает за репосты?.. Мы не могли обсуждать раньше, что считал важным Клешко, с чем был не согласен. Но разве сейчас людям не стоит задуматься — ведь и они тоже отвечают за ту систему, что есть в стране, не только элиты, не только Леша, но и люди тоже, люди, которых долгие годы все устраивало?»

Это не защита Клешко, он в ней уже не нуждается. И не мне бы писать это все, об Алексее могла бы сказать самые верные слова Зоя Ерошок — они дружили, и, думаю, одно это для читателей «Новой» сообщит многое. Скажи мне, кто твой друг.

Невозможно не задуматься: для чего их смерти сошлись? Знаете, если человек не отдает себе отчет в сути противоречий в своей душе, разрывов в ней, тогда внешняя жизнь этот его внутренний конфликт жестко обнажит и предъявит. Ровно так же это работает для всей страны — если сохраняется еще в нашей стране какая-то общность, единство в чем-то.

Красноярцы, прощаясь с Клешко, несли цветы в Большой концертный зал филармонии, туда же, куда приходили с гвоздиками ровно год назад — к двум небольшим фотопортретам Дмитрия Хворостовского. Клешко похоронили в день смерти Хворостовского, парня с правого берега Красноярска, из промзоны, из такой же простой семьи, как и у Клешко, ставшего мировой звездой. Он вовремя уехал из Красноярска, потом из России, и — состоялся.

И всем тем, кто уже несколько дней продолжает талдычить о тягчайшем грехе Алексея, хорошо бы понимать, что взвешивать и решать не им, души не в их компетенции, в их — эта страна и этот режим. Можно ли его прощать — об этом лучше поговорить. И сколько еще так страна выдержит, когда политика во всем, влияет даже на каждодневные ритуальные вещи, но ее нет, ею заниматься запрещено? Когда люди вынуждены себя убеждать, что они делают все правильно, — и себе не верят? Когда статья УК «Доведение до самоубийства» кажется чуть не описанием того, что за окном и в ящике?


источник

Наша Зоя


Фото: Анна АРТЕМЬЕВА — «Новая»

Мы потерпели поражение — не удержали Зою Ерошок в этой жизни.

Теперь это наше горе, а не ее. И ваше. Потому что эта женщина с ее обостренным чувством спасателя была необыкновенно добра к тем, кто нуждался в помощи и участии.

Такое поразительное устройство было у Зои Валентиновны — звезды теплого света.

Она писала свои потрясающие тексты крупными детскими буквами, так что на странице помещалось, хорошо если два предложения. Но хватило бы и одного — предложения жить внимательно, уважительно к слабому и быть деятельно сострадательным.

Она помогла многим, спасла многих, хотя для того, чтобы войти в пантеон достойного человека, — хватило бы и одного.

Зоя — одна из тех, кто основал «Новую газету», для того чтобы сделать ее жизненной необходимостью для той части наших людей, которые сохраняют идеалы простой, то есть правдивой жизни!

Она часть нас и вас.

И останется таковой до той поры, пока мы не изменили друг другу.

То есть навсегда.

Юрий Рост
и «Новая газета»

 

У нас с вами горе, друзья. Ушла Зоя Валентиновна Ерошок. Первая леди «Новой газеты». Невероятная. Неповторимая. Наша драгоценность. Кому безмерно повезло стать героем ее таланта, сегодня плачут. Кому повезло стать героем ее любви — не могут дышать. Больно очень.

Елена Милашина,
«Новая»
 

Принято разделять: в школе — учитель, а в университете — преподаватель. Из-за вас, Зоя Валентиновна, я с этим не согласен. Вы были и остались учителем. Не просто человеком, полтора часа «дающим предмет», а человеком направляющим, наставником.

Мы познакомились на моем третьем курсе. Сразу удивило, как много вы улыбались. И как много было жестов, интонаций и эмоций, когда вы говорили. Это были не просто лекции, это было нечто живое.

Вы много говорили о тех, кто слабее. Постоянно задевали струны, которые в наше циничное время, казалось бы, лучше приглушить. Лепили из нас, уличных подростков, людей.

Признаюсь честно — я не помню содержание вашей лекции о Маргарет Тэтчер. Но я прекрасно помню, как первый раз отправил сто рублей фонду «Подари жизнь». Это было после вашего рассказа о нем.

Вы умели отдавать. И своей открытостью помогали раскрываться другим.

Вы стали моим учителем еще и потому, что привели в «Новую газету». Точнее, не отказали в возможности прийти в нее (а такое было с другими изданиями). Я просто спросил: «Можно поработать?» А вы сказали: «Можно. Но с деньгами будет трудно». На том и порешили.

И потом еще год, если не больше, интересовались в редакции, все ли у меня хорошо. Не бросали. И всегда улыбались.

В конце концов, мы с вами защитили диплом. Я помню, что в своей рецензии вы, помимо оценки работы, написали много хорошего обо мне. А мне некуда и вроде бы незачем было предъявить справку о том, какая хорошая вы.

Вот эта справка. Предъявляйте ее везде.

Я верю, что ваш путь продолжается.

Иван Жилин,
«Новая»
 

Больше 20 лет назад на встрече с ее отцом я сказал ему: «А вы знаете, меня родила Зоя Ерошок для «Новой газеты». Он тогда не понял, что это означало, а Зоечка потом еще очень долго смеялась…

1995 год. Я тогда работал в военкомате города Жуковского, а до этого всю жизнь в войсках — прошел Афганистан и имел выслугу лет. После того как мой призывник — 18-летний мальчик — попал в Чечню и погиб там, я сказал себе, что не могу больше видеть, как сыновей отнимают у матерей, а обратно возвращают в цинковых гробах.

Так получилось, что я начал писать в местную жуковскую газету, и как раз тогда ко мне пришла одна из сотрудниц «Новой газеты» Валентина Тихомирова и попросила написать для «Новой». Я сказал, что я не журналист, на что она мне ответила: «Тогда дай интервью лучшей журналистке «Новой газеты».

И вот в сентябре 1995 года на квартире Валентины Тихомировой мы проговорили с Зоечкой не меньше 12 часов. Потом в «Новой газете» вышла статья под названием «Майор Измайлов: не хочу призывать в эту армию». После этого меня вызвали в областной военкомат: «Ты же деньги получаешь, а говоришь «не хочу». И в этот момент у меня родилось: «Да пошлите меня туда, куда посылаете моих призывников». Они обрадовались и отправили меня в Чечню.

Зоечка считала, что это все из-за заголовка, который вышел в «Новой газете». Потом «Новая» как бы курировала меня в Чечне. Я стал освобождать заложников, числясь в армии, а работая в политической газете. Я был единственным офицером, у которого был такой статус. А все началось с Зои и благодаря ей, вся моя 23-летняя последующая деятельность.

Зоя. Я воспринимал ее как маму для всех журналистов «Новой газеты» — и тех, кто старше ее, и тех, кто младше. Вся редакция советовалась с ней, и я тоже. Помню, лет 15 назад у меня был небольшой конфликт с Анной Политковской. Зоя об этом узнала и очень тактично мне намекнула, что надо пойти и извиниться, даже если она не права. После того как я это сделал, я на всю редакцию закричал: «Зоечка, я извинился!»

А совсем недавно пытался до нее дозвониться, чтобы посоветоваться по поводу своего сына, у которого проблемы с успеваемостью в школе. Но она не отвечала несколько раз. Она держала свою болезнь в тайне, лишь немногие знали об этом. Лена Милашина говорила мне, что она в отпуске, но я уже тогда почувствовал неладное, ведь она никогда не отсутствовала в редакции больше двух недель.

Не стало мамы «Новой газеты». И это очень сильная потеря.

Вячеслав Измайлов,
«Новая»
 

У нее было сочувствие всему живому и неприятие всего мертвого. И это не про биологическое. Она не любила мертвые слова. В секунду разоблачала пафос и надутость, чувствовала фальшь. Хирургически вынимала обиду. Гневалась на лень. Восставала против несправедливости.

Она все время удивлялась миру. Любопытство.

Это давало какую-то нереальную движущую силу ее текстам. Я двенадцать лет помню ее заметку про памперсы. В домах ребенка не было памперсов, памперсы не включили в бюджет великой нашей страны. Зоя в двух абзацах описала разницу между памперсом и пеленкой.

И следующие дни люди пачками несли эти памперсы в редакцию и в московские бары, бесконечный такой поток. «Газелями» вывозили.

Потому что невозможно же.

Она была очень красивая. Любила красивые вещи. Окружала себя красотой. Мне кажется, она этим приглушала свое сияние, создавала какой-то шлюз, переход, чтобы нам рядом было проще.

У нее было очень много сил. И любви. Она создала любовью нашу газету. Великие тексты. Своих студентов и учеников. Нас.

К ней в самые черные минуты все приходили сидеть.

Всю власть, которая у нее была, она использовала, чтобы защищать. Мелочи ее не интересовали.

У нее любимое слово было «людячье». «Искать людячье», «держаться за людячье».

Сколько мы потеряли, Зоя, как мы теперь?

Елена Костюченко,
«Новая»

Валерий Евстигнеев, директор Благотворительного центра «Радуга»: Я не встречал в жизни людей, которые бы умели так откликаться на чужую боль

— С Зоей Ерошок познакомил меня Митя Алешковский. Они приехали в Омск, когда появилась идея создания первого в Сибири детского хосписа. Это было три года назад. С тех пор мы с нею не расставались: она не забывала про нас ни на день, ни на час — звонила, спрашивала, как продвигаются наши дела, чем еще можно помочь. Статьи, которые она писала, по крайней мере, про нас, про наших детей, наших мам, — это больше, чем журналистика. В них — величие ее души, ее уникальная по нынешним временам способность к сопереживанию, и выражалась она не только в мудрых, глубоких словах: с публикации ее участие в судьбе хосписа только начиналось. Я не встречал больше в жизни людей, которые бы умели так откликаться на чужую боль, чужое несчастье. Для меня, для всех сотрудников «Радуги» Зоя была самым близким человеком. Это страшная потеря для нас.

— Насколько я знаю, она не очень верила, что ее статьи помогут собрать много средств для «Дома радужного детства».

— Да, она сомневалась, что словами в наше время можно пробить людей. Но ее слова пробивали и обывателя, и людей, преуспевших в бизнесе, состоятельных, непробиваема у нас только власть. До публикации «Жизнь до конца» (см. «Новую» № 129 от 20.11.2017. — Ред.) на счет хосписа поступило 762 тысячи рублей. В той статье она писала, что для завершения строительства срочно нужно минимум 10 мил­лионов. И на следующий день после ее выхода случилось невероятное, фантастическое: Зое позвонил предприниматель Александр Светаков из фонда «Абсолют-помощь» и сказал, что готов оплатить, сколько необходимо, и перевел через две недели 11 миллионов 790 тысяч 617 рублей.

— Она показывала вам статьи перед публикацией?

— Конечно, хотя я не просил. Присылала не только готовые статьи, но и отдельные абзацы, спрашивала, что нужно в них поправить? Но как я могу править такого мастера? Рука не поднималась. Хотя мне страшно неловко, что она выставляла меня каким-то героем. Я пытался ее убедить, что никакой я не герой — любой, кто считает себя человеком, должен заботиться о больных, обреченных детях, о том, чтобы они уходили из жизни счастливыми. Вот об этом мы спорили с нею, только об этом — я просил ее поменьше упоминать обо мне, но она настаивала на своем. Говорила: «Валерий, я пишу, как я думаю, как я вижу». Она видела больше, чем я, чем все мы, кто этим занимается. Ее статьи открывали мне такие глубины философские, до которых я сам бы додуматься не мог.

Я — человек совсем не сентиментальный, но как-то позвонила она из московской редакции и зачитала по телефону только что написанную статью. И на последних прочитанных ею фразах — так было там сильно сказано о человеческом, сокровенном — и у меня прошибло слезы, и у нее.

Она думала про наш хоспис, искала какие-то возможности нам помочь. Сводила меня со звездами шоу-бизнеса — Филиппом Киркоровым, Дианой Гурцкой и многими другими, давала их контакты, но к ним я обращаться не стал. Что-то меня останавливало: не хотелось унижаться, кто я для них — какой-то «валенок» из сибирской глубинки? Не стал просить помощи и у высокопоставленных чиновников, депутатов, с которыми она хотела меня познакомить, по той же причине.

— Она познакомила вас с Лией Ахеджаковой…

— Да, и общение с нею для меня было праздником, и Лия Меджидовна очень щедро нам помогла. Таких звезд, которые не только светят, но и греют — дают тепло окружающим, мало.

Зоя Валентиновна была единственной из этого мира, с кем у меня сложились доверительные отношения. Она часто звонила просто так, рассказывала о своей молодости, об отце, спрашивала совета — ей нужен был в этот момент собеседник. Последний раз звонила буквально на днях и ни слова не сказала о своей болезни…

Для меня, для всех нас это — большая трагедия, наша, личная, потому что таких людей, как она, больше нет

Записал
Георгий Бородянский —
специально для «Новой», Омск


источник

Заговорит ли Рунет по-китайски?


Фото: Владимир ГЕРДО / ТАСС

Смогут ли власти навязать российским пользователям интернета «китайский сценарий»? Почему до сих пор не работает «пакет Яровой», а крупные западные компании открыто игнорируют требования Роскомнадзора? И кто побеждает в гонке вооружений цензоров и сторонников свободной Сети? Об особенностях российского регулирования интернета корреспонденту «Новой» рассказал Карен Казарян, главный аналитик Российской ассоциации электронных коммуникаций (РАЭК).

— Считается, что золотой век интернета — это 1990-е годы, когда в Сети обитали в основном технически продвинутые IT-энтузиасты. Это было саморегулируемое сообщество, до которого государству не было дела. Когда стало понятно, что эта либертарианская утопия долго не протянет?

— Если говорить о глобальном интернете, то тут, мне кажется, все просто. Когда в конце 1990-х бизнесы, за которыми практически ничего не стояло, начали получать миллиардные капитализации (и тем более после кризиса доткомов), пришло понимание, что эту сферу нужно регулировать. Первые два американских закона об интернете, CDA и DMCA, появились в 1997 и 1998 годах. Это та граница, после которой в мире начали принимать специализированное законодательство относительно интернета, а не телекоммуникаций в целом.

— А если говорить о России?

— В России интернет долго вообще не трогали: как ни странно, благодаря президенту. В 2001 году была встреча Путина с интернет-отраслью. Тогда еще было не очень понятно, что это такое, но там были Солдатов, Носик и другие деятели Рунета. И тогда президент сказал, что не надо регулировать российский интернет — он маленький, пусть себе сам растет. И 10 лет об этом почти не вспоминали. Был принят закон о персональных данных, но он принимался, по сути, под лоббированием авиационной индустрии, потому что им нужно было соответствовать определенным международным соглашениям. Телекоммуникационное регулирование как-то менялось, но к интернету отношение было очень опосредованное. В 2008 году написали закон об информации, который заложил основы регулирования, но на реальный интернет, по большому счету, он не влиял.

Только в 2011 году начались первые разговоры о блокировках и о том, что нужно мониторить происходящее в интернете. Как это всегда бывает в таких случаях, изначально все объяснялось заботой о детях. Тогда же BCG сделала первый большой отчет про Рунет, в котором его экономика оценивалась в 0,5% ВВП.

Хотя регулирование началось только в 2011 году, «энтузиастская» часть Рунета закончилась еще в 2006-м. Тогда начались первые крупные поглощения: Mail.ru принялся скупать разные проекты, будущий Rambler стал укрупняться и приобретать медийные активы. При Медведеве был некий, можно сказать, ренессанс Рунета, потому что президент был с айфоном, ездил на интернет-форумы и писал в твиттере. Но Медведев кончился, и вместе с ним кончились все иллюзии.

— В последние годы российские власти взяли курс на ужесточение регулирования национального сегмента Сети. Под этим понимается создание собственной критической IT-инфраструктуры, укрепление цифрового суверенитета, перенос в Россию серверов с персональными данными россиян. Насколько все эти инициативы осмысленные, если взять за скобки интересы бюрократов и спецслужб?

— Давайте абстрагируемся от того, что мы живем в России, и политика у нас такая, какая она есть. Говорить о критической инфраструктуре, кибербезопасности и защите данных — это абсолютно правильно. Человек, который занимается национальной безопасностью, должен думать о таких вещах. Более того, там, где нет политики в области критической инфраструктуры, там, как правило, и с интернетом все плохо. Российские законы в этом смысле не очень оригинальны, мы брали европейские и американские примеры.

— Что вообще имеется в виду под защитой критической инфраструктуры?

— То, что все юридические лица, которые каким-то образом участвуют в телекоме, должны самостоятельно пройти оценку своего бизнеса на предмет важности его функционирования для государства и граждан РФ. Если эта оценка высокая, то они должны совместно с компетентными органами разработать план обеспечения кибербезопасности, который включает в себя организационные меры, техническое оборудование, шифрование, систему отчетов об инцидентах, быстрое реагирование на попытки взлома, поиски уязвимостей и так далее. Понятно, что если ты оператор связи в телекоме, то у тебя совершенно другие риски, чем если ты интернет-магазин или платежная система класса «Яндекс.Деньги». Если такая система вдруг выйдет из строя, то десятая часть платежей в онлайне сразу отрубится — это серьезные убытки.

Эти меры — некоторое обременение для бизнеса, но, с другой стороны, они заставляют его понять, что если он тратит на безопасность недостаточно средств, то в случае какого-то инцидента его потери будут гораздо больше. Это, в общем, правильный, риск-ориентированный подход. Потому что если честно, то у реального бизнеса, который у нас ринулся в цифровизацию, с кибербезопасностью, как правило, полный швах, если не брать в расчет IT-компании. В основном компании соблюдают законодательство о защите персональных данных, чтобы их не оштрафовал Роскомнадзор, а реальной защиты нет. Отсюда постоянные утечки и практики незаконного сбора и продажи сырых данных. Даже в банках с этим проблемы: в Сбербанке, который формально руководит мероприятиями по дистанционной безопасности и цифровой экономике, случается массовая утечка данных, причем по очень дурацкой причине.

— И с цифровым суверенитетом то же самое?

— Что касается цифрового суверенитета, то здесь уже начинаются какие-то уловки. Например, хорошо, когда трафик, который должен идти внутри страны, идет внутри страны. Но есть ли у нас с этим проблема? Несмотря на то что под это пытаются протолкнуть целый законопроект, повод там абсолютно надуманный: с заграничным трафиком у нас никаких проблем нет. Тот факт, что происходит много соединений с зарубежом — это хорошо. Интернет в принципе был создан так, чтобы было много разных путей подхода сигнала. Это на случай, если какие-то из них перестанут работать. Когда вы снижаете их количество, вы ухудшаете связность, а не улучшаете. Вам кажется, что вы что-то централизуете, но на самом деле вы просто делаете устройство национального интернета менее эффективным.

Хорошо ли, когда у вас оборудование собственного производства? Конечно. Но, опять же, это лукавство. Да, в США воюют с компанией Huawei, которую у нас, кстати, активно продвигают на рынке. Я не знаю, опровергнут или нет информацию про взломы чипов Super Micro, на которых у нас СОРМ любят делать. Но как можно говорить о российском оборудовании, когда у вас вся начинка китайская? Понятно, что это опять коммерческие интересы.

Можно пойти и дальше. В самом Китае такая же проблема: они не производят чипы, а закупают их в основном в США и Японии на сотни миллиардов долларов в год, а Трамп поставил это под угрозу. Даже если Китай запретит иностранные чипы, то нужно будет где-то найти оборудование для производства чипов. Производителей такого оборудования три штуки на весь мир, и все они расположены вообще не в Азии. То есть невозможно создать производственную цепочку, чтобы делать полноценное оборудование в одной стране. Другое дело, что в России есть собственные заводы, которые производят чипы. В них не очень хорошие процессоры, но где-то их можно применять и в разумных границах поддерживать. Это хотя бы выглядело как разумная политика, а не прямое лоббирование коммерческих интересов.

— Как я понимаю, одна из главных фобий государства в области кибербезопасности связана с тем, что иностранные IT-корпорации делятся данными россиян со спецслужбами своих стран.

— В правовых государствах процедуры law enforcement access несколько прозрачнее, чем принято считать.

— Это аналог нашего СОРМ?

— Не совсем. Начнем с того, что «пакет Яровой» в принципе не имеет прецедентов в мире. Не то чтобы нигде больше не собирают данные, нет. После Сноудена мы знаем про целый ряд программ США разной степени секретности. В Китае есть определенные структуры для сбора данных. Но ни одной стране в мире не приходило в голову заставлять частные компании собирать данные и самим все это оплачивать. Это исключительно российская новелла. Более того, за последние пять лет крупные спецслужбы пришли к выводу, что собирать данные массово не только дорого, но и бесполезно. Вы ничего в этом массиве не найдете, когда надо будет. Чтобы обрабатывать эту информацию в реальном времени, нужно жуткое количество денег, да и обходить шифрование тоже непросто. Из последних подвижек и документов, которые сливались, мы знаем, например, что США постепенно переключаются на точечный сбор данных, то есть собирают только в случаях, когда в этом есть необходимость. Формально это все равно происходит без решения суда или с помощью засекреченных судов разведки, либо с помощью того, что пришло на смену Patriot Act: точечный сбор, использование инструментов взлома, установка прослушки на устройства подозреваемого. Но компаниям перестали выкручивать руки и заставлять передавать данные пользователей.

— Это произошло из-за давления общественности или больше по прагматическим причинам?

— По обеим причинам. В этом все меньше смысла. Как ни крути, первый, кто сильно поссорился с США, — это Европа, которая резко начала принимать свои законы о защите пользовательских данных и разорвала договор об обмене данными с Америкой. И с этим пришлось как-то жить. Поэтому, безусловно, во всех странах существуют определенные законные конструкции, которые позволяют собирать данные для целей спецслужб. Вопрос в том, что там существует какая-то система сдержек, чтобы контролировать это. Во-вторых, это происходит за счет государства. В редких случаях есть некая программа субсидирования частного сектора. И в-третьих, массовым сбором никто не занимается, это просто лишние расходы.

Поэтому, когда мы говорим о том, что они куда-то передают наши данные… А что меняется от того, что мы приняли 242-й ФЗ? Окей, все компании гордо отчитываются перед Роскомнадзором, показывая договор с российским хостингом, в котором сказано, что они хранят первичные данные на территории РФ. Надзорные органы делают вид, что все прекрасно. Но проверить, так это или нет, никому не дано, потому что у Роскомнадзора нет полномочий вмешиваться в технические процессы, да и специалистов для этого нет. Во-вторых, трансграничная передача данных все равно разрешена: мы являемся членами 108-й конвенции, по которой признаем наличие адекватной защиты данных во всех странах-участницах.

Правильно ли я понимаю, что значительная часть «пакета Яровой» не может быть реализована чисто технически? Зачем вообще было принимать такой закон?

По факту сразу после принятия этих законов куча народу принялась строить дата-центры, включая сына экс-главы «Роснефти» Сергея Богданчикова. Ему потребовалось несколько лет, чтобы выяснить, что это бизнес дорогой и низкомаржинальный, а потом продать с убытками свои дата-центры. Кроме коммерческих интересов есть еще один момент. За два года картина изменилась, плюс выяснилось, что закон написали таким образом, что многие хотелки оттуда просто не могут быть реализованы. Как я понимаю, на изменение закона есть некий мораторий. Иначе люди, которые пробивали этот закон, должны были бы встать и сказать, что закон написан ужасно. Этого, конечно, сделать никто не может, поэтому все так и складывается. Для операторов связи до сих пор нет требований к оборудованию, как и самого оборудования. Понятно, что есть ГК «Цитадель», которая, скорее всего, станет основным поставщиком оборудования, и тогда требования появятся. Но до конца года это вряд ли произойдет. Все участники этого процесса сами загнали себя в административную ловушку и пытаются как можно сильнее затянуть принятие решений.

— Было сразу понятно, что государство вряд ли сможет с наскока навести порядок в интернете, но над действиями Роскомнадзора в войне с Telegram смеялись абсолютно все — включая, кажется, чиновников из правительства. С чем связаны регулярные провалы этого ведомства?

— Я бы отметил три проблемы. Первое: у Роскомнадзора слишком много функций. У меня нет особых претензий к той его части, которая занимается защитой данных. Но если бы ее выделили в отдельное ведомство, я думаю, они работали бы гораздо более убедительно. Когда у тебя такой общий фон работы, как ты занимаешься защитой данных — никого уже не волнует. Второй момент связан с деньгами. Очевидно, что все новые обязанности, которые налагаются на надзорные органы, требуют средств, хотя к каждому законопроекту идет приписка, что он «не требует дополнительного финансирования из бюджета». У Роскомнадзора мало сотрудников, перекидывание людей из ФГУП «Главный радиочастотный центр» не помогает, плюс уголовные дела несколько охладили эту практику. Там есть хорошие юристы, но им тяжело нанимать технических специалистов, причем не только по финансовым причинам, но и по причинам общего имиджа. Даже из Минсвязи никто не пойдет работать в Роскомнадзор. Поэтому нужно делить Роскомнадзор и выделять некоторые направления в отдельные органы, а лишние части, такие как работа в области СМИ, например, отдавать в профильные ведомства.

— Если Роскомнадзору дать денег на оборудование для DPI (Deep Packet Inspection — системы фильтрации трафика в реальном времени), это что-то изменит в эффективности блокировок?

— Мне кажется, пара миллиардов долларов (а такое оборудование стоит не меньше) в любом случае не возникнет из воздуха. Любые мечты о том, что в России можно сделать фильтрацию по типу китайской, всегда разбиваются о суровые цифры, и так будет всегда. Про это вообще надо забыть. Возможно, они рассчитывали, что платформы им помогут, но это довольно странный момент. Google, Apple и все остальные, конечно, проигнорировали все запросы Роскомнадзора. Точнее, они выкатили в ответ большое письмо с кучей юридических вопросов о том, с какой радости они должны удалять Telegram из своего магазина. Роскомнадзор на это ответить не смог. Но очевидно, что когда они все это начинали, кто-то уверовал в возможность достичь цели. Тот факт, что даже рация Zello избегала блокировки почти год, видимо, их не потревожил.

— То есть в этой гонке вооружений частный сектор всегда будет на шаг впереди?

— Более того, чем дальше, тем в принципе ниже становится эффективность блокировок. Технологическое развитие протоколов интернета идет в сторону того, что блокировать будет сложнее, а обходить — легче. Взять тот же IPV6, когда у вас IP-адресов больше, чем звезд на видимом небе. Это уже не несколько миллиардов адресов, которые давно разобрали, и требуются средства, чтобы их арендовать.

— Вы говорите, что китайский файрвол в России воспроизвести не получится. Тем не менее Жаров не раз рассказывал о тесном сотрудничестве Роскомнадзора с китайскими коллегами по вопросам фильтрации данных и регулирования интернета. Что такого уникального в системе «Золотой щит», что мы не сможем скопировать опыт китайцев?

— Есть несколько составляющих. Во-первых, в Китае кардинально другая структура интернета. Там она жестко централизована: есть много внешних выходов, но их контролируют две государственные компании. Все магистрали жестко контролируются, в некоторые провинции понятным образом проходит интернет, в некоторые (к уйгурам или в Тибет) — нет.

В любой момент времени эта дуополия телеком-компаний примерно понимает, как будет идти сигнал. За счет этого сильно удешевляется установка DPI-оборудования, потому что есть понятные точки, где его надо ставить, и этих точек ограниченное количество. При этом в реальном времени все равно мало что анализируется. Как правило, проходит некоторое время для перенастройки оборудования, пока система начнет обрабатывать новые запросы. При этом в Китае нет четкого черного списка адресов, он постоянно меняется. Даже в этой модели невозможно постоянно блокировать миллионы сайтов, это просто нерационально.

В крупных китайских технологических компаниях, вроде Baidu, Alibaba и Tencent, есть специальные отделы, которые каким-то образом помогают системе государственной цензуры. Возможно, они настраивают фильтры поиска на уровне своих клиентов. Есть несколько полугосударственных компаний, которые занимаются хранением данных: крупные сети и дата-центры. Раньше была многочисленная армия «дружинников», почти миллион человек, которые сидели в соц­сетях и вручную искали противоправный контент. Насколько я понимаю, их использование сейчас тоже сходит на нет, потому что это неэффективно, тем более когда есть искусственный интеллект.

— Если пользователь владеет хотя бы технологией VPN, то обойти эти фильтры не составит труда?

— Да, все равно эти системы обходятся. Простые VPN, скорее всего, не будут работать, потому что почти все известные коммерческие операторы давно разобрали сигнатуры протоколов. DPI видит зашифрованный трафик, примерно понимает, чей он,  и отсекает его. Но, например, всякие shadowsocks и прочие новомодные средства шифрования вполне работают. Бороться с ними дорого и неэффективно. Да и зачем, если есть много других методов воздействия на «неблагонадежных» граждан? Основные массы заниматься обходом все равно не будут. При этом надо понимать, что внутри китайского интернета есть абсолютно все, что душе угодно. А те несколько процентов населения, которым этого недостаточно, могут смотреть свой ютубчик через VPN.

— В последние несколько лет многие заговорили о разочаровании в интернете. Тим Бернерс Ли, стоявший у истоков Всемирной паутины, заявил, что Сеть находится в критическом состоянии. Все могущество сконцентрировано в руках нескольких крупных компаний: Google, Facebook, Apple и Amazon. В будущем вместо демократичной глобальной Сети нас ждет несколько закрытых частных интернетов под контролем гигантских корпораций. Вы верите в такую антиутопию?

 — Мне кажутся забавными такие разговоры. Разные апостолы технооптимизма вроде журнала Wired, которые последние 20 лет рассказывали нам о том, как будет хорошо, когда придет интернет, вдруг проснулись и увидели, что в реальности все идет к какому-то киберпанку. Рост компаний и появление интернет-гигантов все предвидели: понятно, что есть «сетевой эффект», и он значительно усиливается, когда у вас миллиарды пользователей интернета. Чего технооптимисты не учли, так это того, что большое количество пользователей необязательно является благом. Обычно так и есть: можно взять массу примеров из Африки, где даже базовый доступ к информации о погоде увеличивает заработок фермера вдвое. Но довольно глупо было предполагать, что вы возьмете людей, которые живут в XIX веке, втащите их в XXI век, и они тут же научатся работать с информацией. И в западном мире люди толком этого не умеют: темпы развития технологий за последние 20 лет сильно превышали то, что человек может переварить за это время. Причем никто не собирался готовить людей к новой информационной среде. Помимо инженерной части здесь есть культурологическая составляющая, которой никто никогда особо не занимался. Сейчас в Силиконовой долине очень любят говорить о том, что чисто инженерные продукты очень плохо работают. Создаются целые команды философов и социологов, которые пытаются дополнить картину. Плюс на эти проблемы наложилась новая экономика, которую тоже никто не понимает. Например, как оценивать ВВП в виртуальном мире? Поэтому этот мир так сложно нормально регулировать.


источник

Гореть в Раю


FR34727 AP / Associated Press / East News

Масштабы возгорания в последние две недели вышли на рекордный уровень одновременно с числом погибших. Пока объявлено о смерти 50 человек. Более 20 миллионов американцев оказались в зонах, где был введен красный, наивысший уровень опасности. Свыше четверти миллиона были эвакуированы.

Быть калифорнийцем

Сюрреалистическая картина: на дворе XXI век цифровых технологий и глобальных коммуникаций, но власти самого богатого и населенного штата Америки, полиция, пожарные, спасатели вторую неделю не могут нейтрализовать огненную стихию. Но справедливости ради, если бы не чрезвычайные меры, жертв и разрушений было бы гораздо больше.

С вертолетов сбрасывают цистерны с водой, а также специальную красную жидкость — суспензированную смесь из набора солей, воды, загустителя и красителей. Она называется Phos-Chek или Fire-Trol. Такая смесь подавляет пламя намного эффективнее обычной воды и, кроме того, при попадании на некоторые материалы лишает их горючих свойств.

По данным Управления лесов и противопожарной безопасности Калифорнии, на данный момент общая площадь выжженной земли составляет 6749,57 квадратных километра. Сухая погода и сильный ветер способствуют распространению огня. Сумма ущерба пока оценивается в 3 миллиарда долларов, включая 1,4 миллиарда расходов на тушение огня. Только на севере штата огнем уничтожены полностью или частично свыше 8 тысяч строений. Спасатели предупреждают: число жертв возрастет.

Что характерно для Америки — в минуты массовых бедствий моментально включается массовая помощь добровольцев-волонтеров. Калифорнийский миллиардер Говард Лейт, потерявший в огненной стихии большую часть своих виноградников, предоставил яхту стоимостью в десятки миллионов долларов и с помощью волонтеров доставил в сгоревшие районы 3 тысячи бутылок с водой, 100 галлонов горючего, пакеты с закусками, лопаты и даже питание для домашних животных. Ландшафтный дизайнер Джерардо Баутиста, с 1985 года работавший в «лучших домах Калифорнии», собрав команду помощников, тушил пожары на опустевшем курорте Малибу. «Я спас дом Энтони Хопкинса. Вся моя жизнь прошла здесь. Дома этих людей — для меня как родные», — заявил он местной газете.

Рост пожаров в Калифорнии давно был предсказан учеными, назвавшими причины: потепление климата и наличие огромных площадей сухого леса (к началу этого года на территории штата экологи насчитали 129 миллионов мертвых деревьев — рекордная цифра). «Лесные пожары начинаются внезапно и растут с лихорадочной скоростью. Отслеживать непредсказуемые движения огня и ожидать распоряжений властей спешно покинуть дом — значит быть настоящим калифорнийцем», — пишет «Нью-Йорк таймс».

Звезды тоже «горят»

Три крупных очага пожаров одновременно охватили и север, и юг. Наиболее сильно пострадал городок в Северной Калифорнии с символичным названием Парадайс (Рай). Бессчетное число раз журналисты написали, что в этот Рай пришел ад. В понедельник спасатели нашли в сгоревших обломках еще 13 тел. 48 человек, погибших в Парадайсе, — рекордный показатель числа жертв одного пожара. Прежний результат — 29 погибших в Лос-Анджелесе в пожаре 1993 года.

Еще два пожара в Южной Калифорнии затронули район Лос-Анджелеса и округ Вентура. Огонь распространялся в сторону Тихого океана и угрожал прибрежным районам, в том числе курорту Малибу. Телеканалы крутят сейчас видео, снятое одной из местных жительниц, спасшейся в последнюю минуту. Ребекка Хаккетт едет по шоссе, со всех сторон охваченному огнем, и отчаянно молится о спасении.

В самом богатом штате страны проживает примерно 80 миллиардеров и 660 тысяч миллионеров — мировой рекорд. От огня пострадали и звезды шоу-бизнеса. Светская львица, звезда реалити-шоу Ким Кардашьян вместе с мужем-рэпером Канье Уэстом и сестрами спешно эвакуировались, у них был всего час на сборы. Малибу покинули актеры Алисса Милано, Орландо Блум, певицы Шер и Леди Гага, режиссер-оскароносец Гильермо дель Торо. Сгорели элитные дома Джерарда Батлера, сыгравшего, кроме прочего, царя Леонида в фильме «300 спартанцев», канадского музыканта Нила Янга, певицы и актрисы Майли Сайрус. Сайрус очень рада, что спаслись от огня ее пять лошадей. Актер Чарли Шин через твиттер просил срочно сообщить что-нибудь о судьбе родителей, с которыми была потеряна связь. Позднее отец Чарли, Мартин Шин, сообщил, что они с женой в безопасности.

Основатель и солист группы Limp Bizkit Фред Дёрст в инстаграме с юмором прокомментировал потерю дома, разместив соответствующее фото: «Ты просыпаешься, а дом сгорел, но все же удалось спасти стул, термос и ракетку». Нил Янг был не столь благодушен, на своем сайте он раскритиковал президента за отношение к проблеме глобального потепления: «Калифорния страдает не из-за плохого лесного хозяйства, как это хотел бы представить нам Д.Т. (наш так называемый президент). Мы страдаем от изменения климата, экстремальные погодные условия и продолжительная засуха — это часть процесса».

Пожар как политическое оружие

Не слишком верящий в глобальное потепление и распорядившийся вывести Америку из Парижского соглашения по борьбе с климатическими изменениями, президент Трамп осерчал на калифорнийские власти и написал в своем твиттере: «Если правильно управлять лесами, мы можем положить конец разрушениям, которые постоянно происходят в Калифорнии. Поумнейте!» Президент пригрозил, что федеральные власти перестанут выделять миллиарды долларов на поддержание лесов, где «из-за грубого нарушения контроля потеряно столько жизней!».

Губернатор штата, представитель Демпартии 80-летний Джерри Браун, вернувшийся на эту должность после рекордного 28-летнего перерыва, назвал причиной пожаров «климатические изменения». Для американских демократов — это одна из важнейших тем политической повестки дня. Барак Обама, Хиллари Клинтон, Джон Керри уделяли ей массу времени. Бывший вице-президент Эл Гор стал нобелевским лауреатом, «открыв» миру неизбежность глобального потепления. А губернатор, обвиненный в «недостаточном уме», ответил президенту так: «Мы можем сделать все возможное, управляя лесами, но это не отменяет глобального потепления. Те, кто это отрицает, определенно вносят свой вклад в трагедии, которые мы наблюдаем сейчас и будем видеть в дальнейшем».

Как бывает при непростых отношениях между федеральным центром и богатейшим штатом, пожары стали новым поводом для политической борьбы. Трамп выступает против ужесточения экологических норм, глава Калифорнии — за борьбу с глобальным потеплением. Но эксперты говорят, что в реальности все сложней и прозаичней. Оба неправы: и Трамп, и Браун.

Калифорнийцы продолжают строить дома в зонах повышенного риска, там, где сильные ветра моментально «раздувают из искры пламя», а неосторожность человека приводит к тому, что эти искры постоянно вспыхивают. Заросшие калифорнийские леса — результат столетней практики пожаротушений, а также бывших лесозаготовок, проложивших дорогу плотным рядам молодых деревьев, плюс климат — засухи и сильные ветра. В сумме эти факторы делают угрозу массивных возгораний неизбежной. Специалист по пожарам Джон Кили из Геологической службы США отмечает, что государство должно обратить внимание на две вещи: необходимо объявить «пожарные зоны» штата, где запрещено строительство и проживание, а также сократить количество очагов возгорания. Со вторым — сложнее. Причинами пожаров могут стать сбитые линии электропередачи, неисправная искрящая техника или палы — сжигание сорняков в жаркую, ветреную погоду. Исследование Кили показало, что в округе Сонома возле Сан-Диего причины 99% лесных пожаров связаны с деятельностью человека.


источник

«Подписчики стали спрашивать, а нельзя ли приносить журнал в закрытых пакетах»

Спецкор «Новой» Илья Азар встретился с главным редактором журнала The New Times, когда еще никто не знал, что деньги на рекордный штраф для СМИ в 22 миллиона рублей будут собраны всего за несколько дней.

Почему это произошло именно сейчас? Только из-за интервью с Навальным? Недостаточно серьезный повод, по-моему.

— Думаю, оно сыграло роль последнего триггера. Мы ведь можем судить только по имеющимся документам. Депутат Госдумы, ветеран КГБ, генерал-лейтенант Рыжак написал свое заявление генпрокурору Чайке, потому что ему 2 апреля по электронной почте пришло письмо от некоего Дмитрия Игнатова. Этот Игнатов узнал, что ООО «Новые времена» получает деньги от Фонда поддержки прессы, который является иностранным агентом, но не отчитывается перед Роскомнадзором. Откуда Игнатов знает о том, как получает деньги ООО «Новые времена», откуда он знает, что The New Times не отчитался перед Роскомнадзором, хотя отчитался в Минюсте.

Но я не могу понять, зачем генерал-лейтенанту, чтобы написать Чайке, понадобилось ссылаться на Игнатова.

— Вроде как бдительные граждане.

— Он и сам бдительный гражданин, причем с большим послужным списком. Почему в апреле? Потому что в феврале и в марте мы очень много писали о выборах. У нас вышли — это последнее, на что у нас остались деньги, — две серии материалов: «Путин. Итоги» и «Путин.Эволюция». Есть абсолютная закономерность, что как только у нас появляется что-то критическое о Путине, через неделю обычно у нас находят очередной непоименованный «Правый сектор» или ИГИЛ (запрещенные в России организации.Ред.). Это неизбежно, мы привыкли. По-моему, у нас 18 протоколов от Роскомнадзора.

— Так вроде у вас первое предупреждение было в 2016 году?

— Мы сами запутались, но есть протоколы и предупреждения, а есть просто протоколы, которые не переквалифицируются в предупреждения. Конечно, мы все время ждали, что они нам вынесут очередное предупреждение и отзовут лицензию.

— Это было бы логичнее.

— Да, но проблема заключается в том, что в неправовом государстве никакой логики нет. Вы не можете просчитать свои риски, потому что вы не понимаете, что рискованно, а что нет. За что вы получите по башке, а за что нет. Это классика авторитарного жанра.

— Несколько заметок из серии «Путин.Итоги» я тогда читал. Классические заметки, ничего в них такого-то нету…

— Только никто, кроме нас, этого не пишет. Вот и все.

— Мне не кажется, что такого рода аналитика может взбесить Путина.

— Я не думаю, что это вопрос Путина. Это вопрос устройства российской политической системы, в которой все находится в крайне подвижном состоянии: институты разрушены. Нет института представительной власти. Нет института права, причем если раньше казалось, что только по политическим делам право перестало работать, то сейчас это переходит и на самые обычные дела. Все зависит от того, сколько занесут или откуда пошел звонок. В этом государстве для властной элиты осталась одна константа — Путин Владимир Владимирович. Фраза Володина про то, что есть Путин — есть Россия, нет Путина — нет России, — это ведь не шутка, это отражение того, что у них в головах. Путин — это статус-кво, который нельзя обрушить. И я все больше и больше понимаю, что вся их система рухнет ровно в одну секунду. Поэтому о Путине либо хорошо, либо ничего.

— Вот на примере Баданина понятно, что друзья и личная жизнь Путина — это реальная стоп-линия.

— Да, нам тоже тогда за Канева ровно через неделю прилетело (было вынесено предупреждение Роскомнадзора.Ред.). Абсолютно с вами согласна, поэтому на Баданина завели уголовное дело, и он не может вернуться в страну (уголовное дело было возбуждено по статье «Клевета» после выхода статьи, в которой Илья Трабер был назван человеком с криминальным бэкграундом.Ред.).

— А заметки об итогах Путина мне не кажутся такой стоп-линией.

— Конечно, и год назад таких проблем бы не было, но ситуация набирает обороты, и постоянно идет эскалация. Впрочем, это мои домыслы. Ведь они сейчас сделали самое глупое, что можно было сделать. Журнал ведь находится в предсмертном состоянии — в мае закончились деньги, и я вынуждена была даже расстаться с верстальщицей. Я научилась верстать сама.

— Именно. Ведь сайт сейчас — это фактически только почтовая рассылка.

— Не только. Когда есть деньги, на сайте еще появляются какие-то материалы за гонорары. Работает пара новостников в регионах, работает редактор, юрист, бухгалтер и я.

— Вот и странно, что это сейчас произошло.

— Мне тоже.

— Вам «там» не намекали?

— (Усмехается.) Когда все это произошло, один мой сосед мне сказал: «Ну что, пойдешь по кабинетам кланяться?» Я по кабинетам никогда не ходила и не пойду.

— Может, звонил кто?

— Никто не звонил.

— Может, это частный эксцесс Рыжака?

— Который написал генпрокурору, а тот сразу сказал: «Ату их!» Тут же появились прокуроры Тверского района, которые начали в мае вдруг меня с собаками искать, потребовали предоставить всю документацию. В представлении от 8 июня они написали, чтобы мы немедленно все исправили (то есть отчитались перед Роскомнадзором. — Ред.). Мы все сделали и думали, что все в порядке. 30 июля они вызвали к себе [нашего адвоката] Вадима Прохорова, а он им сказал: «Ребята, все сроки-то вышли 11 июля». Они сказали, что он прав. И все. Но 25 сентября Прохорова опять вызвали и сказали: «На нас давят, мы ничего не можем сделать». Составили протокол и передали его мировой судье Шведовой, которая пишет 26 сентября совершенно поразительное определение со ссылкой на постановление пленума Верховного суда — что все сроки вышли. После чего возвращает дело в прокуратуру, и опять все замирает.

Но 17 октября прокуроры присылают протест, и он идет в Тверской районный суд судье Затомской, в прошлом Боровковой, которая стала известна во время болотных процессов. Мы публиковали ее портрет.

22 октября у меня в эфире — Навальный. Алеша выходит после 50 суток [административного ареста] — наши договоренности об эфире несколько раз срывались из-за того, что его сажали. После чего вечером 23-го начинается нечто невероятное. Прохорова и меня начинают разыскивать полицейские, почтовики, судебные клерки — все сразу, чтобы немедленно явились, потому что 25 октября в 12.45 Затомская своим решением отменяет отказное определение мирового судьи Шведовой и в тот же день на 16.30 назначает заседание суда первой инстанции — абсолютно уникальная для практики российских судов ситуация, нигде и никогда больше с такой скоростью заседание суда первой инстанции не назначалось. При этом заседание мирового судьи Шведовой проходит в отсутствие не извещенных надлежащим образом представителей New Times. Судья Шведова принимает прямо противоположное своему предыдущему решение и выносит нам штраф в 22 миллиона 250 тысяч рублей. Как будто два разных человека писали.

— И все же — интервью Навального? У него свой канал с миллионами просмотров. Чего им это интервью на «Эхе Москвы»?

— На YouTube-канале «Эха Москвы» это интервью посмотрели 1 миллион 100 тысяч человек. Это абсолютный рекорд.

— Но там же не было ничего нового. Очередное интервью с Навальным.

— Я же вам говорю, что в авторитарных режимах невозможно просчитать риски телефонного права. В 90-е не работали законы, но работали понятия, и более-менее известно было, за что убьют, а за что по жопе получишь. Сейчас ничего не работает.

Я все время думаю, как они не понимают, что это их риски прежде всего. Они ни в чем не могут быть уверены. Сегодня им начальник сказал, что им можно украсть миллион, а завтра он передумал. Это же кошмар, очень неудобно. Но это классика жанра. Так сейчас происходит в Венесуэле, где не работает вообще ничего — военные доставляют гуманитарную помощь и при этом крадут половину.

— Вы же, наверное, понимали, что за вами особенно следят…

— Почему лопухнулись?

— Да. Из-за того, что нет хороших юристов?

— Нет. В декабре 2015 года были внесены поправки в Закон о СМИ в статью 19.2, потом вышло постановление правительства о том, что СМИ должны информировать Роскомнадзор о получении иностранного финансирования. Мы и так информируем, так как «Фонд поддержки свободной прессы» иноагент, и каждый квартал отчитывается перед Минюстом. Потом выходит приказ Роскомнадзора, который устанавливает форму отчета — простую таблицу, и в июне 2016-го утверждается Минюстом. А вступил он в силу в январе 2017 года. Тогда адвокат Вадим Прохоров был в деле Бориса Немцова… Короче, да, мы банально это пропустили. Взяли и пропустили. Вот и все.

— А зачем вообще было делать фонд, если большая часть денег у вас из России?

— Мы делали фандрайзинг каждый год. Там иностранных денег — грант от European Endowment for Democracy, который мы получили в июне 2017 года в размере 120 тысяч долларов, Боря Зимин переводил, когда я уволила много людей и выплачивала выходные пособия, наверное, тысяч 50 долларов. Понимала ли я, что будут проблемы? Понимала, но выхода не было. Ушли спонсоры, и я не могла найти достаточно денег, чтобы продолжать издавать журнал. Надо было закрыться, либо попытаться продержаться.

Но в основном там средства российских граждан. Например, Петя Офицеров переводил деньги каждый месяц. Был и есть человек в Жуковском по фамилии Давыдов, каждые полгода переводил по 60 тысяч. Были какие-то люди в академических домах — когда приходили большие суммы, я отправляла всегда шофера с чашкой и благодарственным письмом и предлагала поужинать, познакомиться.

Была еще одна проблема: в последние годы подписчики стали бояться, что им приносят журнал в дом. Они стали нас спрашивать, а нельзя ли в закрытых пакетах.

— Да ладно?

— Совершенно серьезно. Вы даже не представляете себе, до какой степени люди боятся.

— Массово?

— Массово. Люди перестали выкладывать журнал на стол. Я помню, как мне один очень известный медиаменеджер говорил: перестань делать такие обложки, люди не могут в открытую читать журнал. Я всегда считала, что одна из важнейших целей выпуска журнала была в том, чтобы опускать эту планку страха.

— Не знаю, какая аудитория была у The New Times…

— Очень хорошая, абсолютно как у Forbes.

— Есть проект Republic — это такой клуб по интересам, а не СМИ. Может, вам тоже нужно было сделать что-то такое?

— У нас же был клуб, когда сайт был закрытый, но когда было бумажное издание — это был товар, было понятно, что мы людям продаем. Сайты я не умею делать, и мне это, честно говоря, неинтересно. Делать бумажный журнал, собирать этот пазл — мне было интересно.

— А зачем продолжали?

— Наверное, потому что очень трудно закрыться. Вокруг много людей, которые говорят, что этого ни в коем случае нельзя делать. Знаете, сколько я получаю писем со словами: «Евгения Марковна, только не сдавайтесь. Сейчас вы не можете себе позволить закрыться. Вы же понимаете, как важно, чтобы вы не сдались»? Не десятками, сотнями. Когда стало понятно, что мы совсем банкроты, что у нас совсем нет денег, неужели никому не приходило в голову задать себе простой вопрос, что один общественно-политический еженедельник можно было общими усилиями содержать? Если он так нужен.


источник