Меню

GraberBot ver. 1.0.0

NewsNetBot

По заявкам «радиослушателей»

Журналистке грозит тюремный срок за публичное оправдание терроризма. Так следствие истолковало ее авторскую колонку, прозвучавшую на радиостанции «Эхо Москвы в Пскове» и позже опубликованную на «Псковской ленте новостей».

Светлане повезло: после пятичасового обыска у нее дома и трехчасового допроса ее отпустили домой, взяв обязательство о явке. А все знакомые и коллеги готовились назавтра идти в суд и провожать Светлану в СИЗО.

— Все могло быть гораздо хуже, — ​сказала она «Новой» вскоре после выхода от следователя. — ​Могли, например, что-то сломать у меня дома, а не просто разгромить. Как мне объяснили, это был обыск в мягком варианте. Я читала, что обыски — ​это ужасно, но на себе это испытать… Это кошмар, это жуткий стыд.

Но облегченно выдохнуть и радоваться за Светлану Прокопьеву рано, потому что все еще только начинается. Ей инкриминируют часть 2 статьи 205.2 о публичном оправдании терроризма. До восьми вечера она сидела у следователя, но в тот вечер ее еще даже не допросили.

— По сути, это не было допросом, — ​добавила она. — ​Меня знакомили с экспертизами, с моим преступлением, я много чего подписывала. Допрос будет завтра.

По словам адвоката Татьяны Мартыновой, обвинение ее доверительнице в среду предъявлено не было, она осталась в статусе подозреваемой.

Что следствие не забыло сделать — ​это поскорее взять со Светланы и ее адвоката Татьяны Мартыновой подписки о неразглашении. По доброй традиции, заложенной СК в новейшей истории, дальше мы сможем узнавать в основном его, следствия, версии.

До начала сотрудничества с «Эхом Москвы в Пскове» Светлана Прокопьева была главным редактором газеты «Псковская губерния». Это при ней в 2014 году выходило, например, расследование о гибели псковских десантников в Донбассе. Утром 6 февраля она вернулась из Москвы, где участвовала в презентации книги «Россия и Украина. Дни затмения». Вернулась — ​и попала на обыск.

Поводом для возбуждения уголовного дела стал выпуск авторской программы Светланы «Минутка просветления» на «Эхе Москвы в Пскове» 6 ноября прошлого года. Она говорила о теракте в Архангельске, где 17-летний подросток подорвал себя у входа в здание УФСБ.

В тексте нет ни слова, указывающего на оправдание терроризма или, упаси боже, призывы к нему. Наоборот: даже в приведенном нами фрагменте видно, что Светлана называет теракт «недопустимой, совершенно невозможной и неприемлемой мерой». К тому же аудитория «Эха Москвы в Пскове» невелика, радио вещает в радиусе максимум 50 километров, аудиоверсия колонки могла просто остаться незамеченной. Но текст вышел и на сайте «Псковской ленты новостей», где его уже можно было, если возникло желание к чему-то прицепиться, найти через поисковики.

Роскомнадзор нашел текст и отправил на экспертизу. Не куда-нибудь, а в подведомственное ему же, Роскомнадзору, ФГУП «Главный радиочастотный центр». Профильная функция ведомства — ​организационно-технические мероприятия по обеспечению надлежащего использования радиочастот. Но работают там, оказывается, не только «физики», но и вполне себе «лирики», способные, если надо, провести и лингвистический анализ. И на вопрос «Содержатся ли в представленном материале высказывания, оправдывающие терроризм?» они ответили, разумеется, утвердительно.

«Эху» и «Псковской ленте новостей» в декабре 2018 года Роскомнадзор вынес предупреждения. Оба издания сразу удалили материал. А 6 февраля мировой суд в Пскове оштрафовал «Эхо» на 150 тысяч рублей. Для радиостанции — огромная сумма. Аккурат в этот же день пришли и домой к Светлане.

Обыск у журналистки проводили с показательной помпой. С самого утра вокруг дома опасной личности поставили вооруженное оцепление, а само мероприятие начали в полдень. В течение пяти часов у Светланы искали улики, которые должны были бы показать, как сильно Прокопьева оправдывает терроризм. Изъяли компьютер, телефон, словом — ​стандартный в таких случаях комплект.

Как рассказал «Новой» главный редактор «Эха Москвы в Пскове» Максим Костиков, на радио тоже пришли.

— Это назвали не обыском, а осмотром места происшествия, — ​сказал он. — ​Дознаватель осматривал студию, рабочие компьютеры, звуковое оборудование. Изъял аудиофайл с тем выпуском программы Светланы.


источник

Фактор ста рублей


Похороны Елены и Ксении
Фото автора

Одиннадцать утра, село Суетово, в 10 км от города Ярцева, Смоленская область. На повороте к дому Поторочиных по улице Озерная я насчитываю 33 машины. Из них выходят люди с пластмассовыми венками и с небольшими корзинками живых цветов. Сегодня город хоронит Елену Клевцову и ее семилетнюю дочь Ксению Поторочину. 3 февраля они вместе с танцевальным коллективом «Колибри» отправились в Калугу, на региональный конкурс. Автобус, на котором ехали родители с детьми, перевернулся в Бабынинском районе Калужской области. Погибло семь человек — 3 девочки и 4 мамы.

Многие из людей, приехавших к дому Поторочиных на прощание, не были даже знакомы с погибшими. Но, как сказал местный предприниматель Александр Жойкин, для маленького города автокатастрофа — сильное потрясение, потому что «визуально каждый друг друга знает».

Лохматый дворовый пес на цепи сегодня не лает, он послушно дает детям себя погладить. Дом Поторочиных — небольшая одноэтажная избушка, когда-то выкрашенная в оптимистичные желтый и синий цвета, а теперь уже выцветшая. Рядом — покосившаяся сарайка, теплица. По всему видно, что семья Поторочиных — совсем небогатая семья.

К покосившемуся крыльцу ведет скользкая дорожка, посыпанная песком. Мужчина берет железную лопатку, чтобы расчистить тропинку для сегодняшних посетителей. Люди идут и идут, несут гвоздики, белые и красные розы, кто-то — игрушку в целлофановом пакете.

Входящих в дом встречает запах рыбы, три тарелки селедки под шубой на холодильнике, трехлитровая банка с компотом. В следующую комнату дверь едва закрывается — там стоят люди в зимних куртках, в руках у них свечи. Полная женщина в черном платке, обнимающая одной рукой мальчика, просит открыть дверь — душно. Мужчина около двери крутит в руках свечку и растирает слезы с выступившими капельками пота.

Из соседней комнаты доносится голос батюшки, перебиваемый всхлипами и затяжным «почему». Отпевание длится час, и под конец дверь в комнатку уже не закрывается — люди стоят на пороге. В толпе, что ждет на улице около калитки, передают две тарелки с конфетами и дольками мандаринов. Мальчик и девочка лет шести бегают по двору друг за другом.

Когда первым выносят маленький простенький фанерный гроб, вся улица всхлипывает.

Следом выносят второй, такой же — но больше.

Самым последним из дома выходит муж Елены, Сергей. На нем черная куртка, и сам он весь черный.

У них осталось два мальчика — 17 и 11 лет. У Елены остались старенькие родители.

Около калитки уже припарковался серый фургон с карточкой на лобовом стекле «Ритуальные услуги «Астрал». На забор облокотился рыжий крест с двумя табличками: «Клевцова Елена Александровна, 05.08.1982–03.02.2019»; «Поторочина Ксения Сергеевна, 09.05.2011–03.02.2019».

— Ногами в калитку неси, — бурчит рабочий своему напарнику.

Маленький гроб ставят на скамейку в кузове, большой — рядом. Задние двери фургона не закрываются. Машина готова была тронуться, но провожающие замешкались, вспоминая, кто должен идти впереди фургона. В итоге все выстраиваются «по правилам»: крест и венки идут первые, потом фургон, а за ним тянутся остальные люди, бросая на песок со льдом цветы и еловые ветки. Машина двигается медленно, слегка буксует, когда колеса попадают в снежную кашу. Все они идут вверх по дороге, которая заканчивается сельским кладбищем.

Елена Миронова, тренер танцевального коллектива «Колибри», в день трагедии была в том же автобусе, с детьми. На похороны пойти не смогла: лежит в областной Калужской больнице. Говорит, что это была «стандартная поездка за первым местом». «Меньше второго» ее подопечные никогда не привозили. Как обычно, поездку оплачивали и организовывали родители: они хотели, чтобы их дети выступали не только в Ярцевском районе. Хотели показать их миру.

После автокатастрофы ДК открещивается от коллектива «Колибри». Директор ДК Татьяна Пастухова заявила, что Миронова повезла детей на конкурс «совершенно несанкционированно». А глава района Владимир Марков сказал мне, что коллектив вообще не имел отношения к ДК, а выступал от частного клуба «Вертим». Но Елена Миронова давно работает в ДК, и состав, который в этот раз поехал в Калугу, занимался как в залах Дома культуры, так и в детском клубе «Вертим». И это была не первая такая поездка — сколько раз уже после триумфальных выступлений родной Дом культуры награждал маленьких победителей кубками, грамотами и плюшевыми медведями.

Как и в предыдущие поездки, родители наняли автобус от «ИП Гордеев С.А.», билет до Калуги стоил 660 рублей, и это был ключевой аргумент в пользу компании. По мнению Юрия Бухалова, редактора местного сайта «Ярцево.Ру», родители могли воспользоваться услугами более надежных компаний, например, «Никобус» или ООО ПАТП «Автолайн», но дорога обошлась бы дороже.

На сайте компании «Никобус» я проверила стоимость билетов. Действительно, поездка могла бы обойтись дороже рублей на сто.

Как рассказал мне предприниматель Жойкин, средняя зарплата в Ярцеве — 15 тысяч рублей, основное место занятости мужчин — такси.

— В первые минуты после аварии мы вытаскивали, кого могли, — вспоминает Елена Миронова, — кого можно было вытащить, кто не был зажат. Через окошко выглядывали костюмы разноцветные. Водитель, конечно, помогал, потому что на тот момент это был единственный мужчина в автобусе.

Официальная версия причин трагедии — водитель не справился с управлением. 46-летний водитель автобуса задержан на месте ДТП и арестован до 2 апреля, такое решение вынес Калужский суд. Экспертиза показала, что он был трезвым в момент аварии, однако в прошлом году он дважды нарушал ПДД. В ходе расследования уголовного дела был задержан и хозяин автобуса — Гордеев Сергей Анатольевич. Как установила смоленская прокуратура, он работает на рынке транспортных перевозок с 2001 года. Автобусы, которые предлагает Гордеев, старые. В частности, тот, на котором ехали дети, — старше 30 лет, а пробег у него больше 800 тысяч километров. Однако, как мне рассказали, именно к Гордееву чаще всего обращались ярцевские родители, когда нужно было ехать на экскурсию или на конкурс.

Тем временем прокуратура подбирается и к другим виновным в трагедии. Установлено, что частный детский клуб, в котором также занимались погибшие дети, не имел лицензии.

Дарья ЗЕЛЕНАЯ —
для «Новой»


источник

За нашу и вашу природу


Фото: svalka29urdoma

Эпицентром протестов в минувшие выходные стал маленький поселок Шиес на границе Коми и Архангельской области. Там уже почти год строят полигон для захоронения мусора из Московской области.

Напомню, после «мусорных» протестов в Подмосковье было решено экспортировать столичные отходы на 11 полигонов Северо-Запада страны. Первым стал Шиес. Громадная стройка без разрешающих документов идет там более полугода, за это время поселок из безвестной точки на карте превратился в столицу сопротивления. 3 февраля в поддержку освоивших уличную политику жителей вышли люди в 44 городах России, от Казани до Челябинска, от Петербурга до Красноярска.

Градус протеста подняли сами власти: народ протестовал как против завоза мусора на Север, так и против «мусорной реформы»: с 1 января в каждом регионе действует единый оператор обращения с отходами, а в квитанциях появилась новая графа, по которой каждый россиянин должен отдавать до 150 руб­лей в месяц. Сумма вроде бы невелика, но вот беда: в ряде регионов мусор с Нового года вывозить перестали почти совсем, обещанные площадки по сортировке мусора, как и перерабатывающие установки, не построены, а все происходящее напоминает аферу государственного масштаба.

В итоге в единый день протеста, которым экологи объявили 3 февраля, люди вышли на площади тысячами — несмотря на морозы (в Красноярске, например, было —38) и спешно организованные властями городов развлекательные мероприятия по соседству. Самыми массовыми ожидаемо стали выступления в Архангельской области: в столице региона, по подсчетам организаторов, митинговали 5 тысяч человек, в Северодвинске — 9 тысяч, в Каргополе и Котласе — по 2 тысячи, даже в маленьких городках и поселках на улицы выходили сотнями. Забавная деталь: архангелогородцам, получившим разрешение собраться только на окраине, на левом берегу Двины, сначала пришлось своими силами очистить площадь от снега, которого за ночь навалило по колено. Некоторые участники митинга по примеру парижан надели желтые жилеты.

В символические пикеты вышли и жители Шиеса, которые несут круглосуточную добровольную вахту на месте стройки полигона. Люди оборудовали там вагончик и неотрывно фиксируют происходящее. Такой партизанский десант — явно перенятый опыт «сунских партизан», карельских стариков, которые за несколько месяцев такого протеста защитили свой лес от вырубки.

При этом участников протеста активно пытаются дискредитировать — в соцсетях пишут, что в Шиесе стоят не активисты, а проститутки. Лидеров движения не раз пытались обвинить в связях с иностранными организациями, называли «агентами Навального». Но протестуют против превращения Поморья в помойку обычные сельские жители. Они просто не хотят, чтобы ежедневно рядом с их домами выгружали по 80 вагонов отходов, упакованных в полиэтилен.

Когда через полгода стройки обнаружилось, что она идет без необходимых согласований, в селе Урдома власти имитировали общественные слушания: в клуб, закрыв его для местных, втихую свезли человек 500 из других городов. Но урдомчане в клуб пробились и голосование сорвали. Впрочем, стройка все равно продолжается ударными темпами. Работы не прекращались даже в Новый год.

Так же, без разрешающих документов, тихо, построен погрузочный кластер в подмосковных Люберцах — оттуда мусор и будут возить в Шиес. О том, что стройка и там велась незаконно, на днях сообщило расследование The New Times. А жители соседних с Люберцами районов крайне недовольны тем, что под их окнами ежедневно начнут разгружаться большегрузы с мусором, который привезут на сортировку. Неожиданно москвичи и жители крошечного села «где-то на Севере» столкнулись с общей проблемой — и готовы вместе бороться против мусорной экспансии.

Лояльность региональных властей «мусорному лобби» подогревает протест и придает ему политическое звучание. В Архангельске митингующие не впервые потребовали отставки губернатора Игоря Орлова.

— Ты читал стихи диссидента Брод­ского, мы уже подумали, что ты интеллигент. Зачем ты стал коллекционером московского дерьма? — иронизировал один из выступающих, напоминая выступление Орлова на открытии первого в стране музея поэта (цитирует портал 29.ru).

Кроме того, люди в резолюции потребовали законодательно закрепить раздельный сбор мусора. По опросам, число архангелогородцев, готовых участвовать в акциях протеста, с прошлого митинга возросло с 23 до 83%.


источник

Я перестаю дышать


Фото автора

Собрание против мусорной реформы в столице прошло у здания префектуры ЦАО Москвы. Участники потребовали власти представить информацию о строительстве столичных кластеров, которые станут пунктами по упаковке московского мусора для захоронения в других регионах России.

К двум часам на ступенях префектуры ЦАО на Марксистской улице собралось около 500 человек. Организаторами акции протеста в столице стало движение против захоронения мусора «Антикластер». В начале акции полиция потребовала участников собрания свернуть плакаты с политическими требованиями. Такими сотрудники правопорядка признали лозунг «Кремль смердит» и листовку с надписью «За Навального». После переговоров с организаторами встреча продолжилась, обошлось без задержаний.

Жители Москвы выступают против строительства кластеров в черте города, где мусор будут готовить к транспортировке. Пилотным проектом должен стать полигон «Шиес» в Архангельской области, однако поезда с мусором также планируют отправлять из столицы и в другие регионы России.

Как сообщили участники собрания в Москве, одна мусорная станция уже запланирована на юго-востоке Москвы в Некрасовке, вторая — около бывшей станции Бойня, на очереди — кластер около Павелецкого вокзала, на железнодорожной станции Москва-Товарная. Построить объект планируется в непосредственной близости от жилых домов.

На собрании глава муниципального округа Таганский Илья Свиридов заявил, что жители района уже три месяца подряд пытаются получить ответ на вопрос, что именно строится у Павелецкого вокзала. По его словам, петицию против строительства кластеров подписало уже 9 тысяч человек.

Как отметил Свиридов, к нему обратились жители сразу нескольких жилых комплексов, обеспокоенные масштабным строительством. Депутат с жителями потребовали власти и застройщика предоставить информацию об объекте, но раз за разом получали отказ.

— Что строится? Кто строит и в какие сроки? — адресовал чиновникам вопрос Свиридов и обратился в инспекцию с требованием добиться установки на объекте информационного щита, как положено по закону. Сроки устранения нарушения менялись три раза, последний — середина февраля.

Жители обращались в прокуратуру Юго-Восточного округа, главам управ и префектам, но так и не получили внятных ответов. По мнению жительницы Нижегородского района Екатерины Никишкиной, строительство мусорного кластера повлияет на экологическую обстановку в районе и снизит стоимость жилья. «Мимо моего дома будет проходить несколько составов с мусором в день, — заметила она. — Но как будет выглядеть проект, никто сказать не может. Мы уже знаем, что будут изменены транспортные съезды и развязки, пробки неизбежны. Мы хотим получить ответ на вопрос: что строится?»

Беспокоила участников акции и ситуация в Архангельской области, куда будут отправлять мусор. «Не дам в обиду малую родину Поморье — не свалка для московского мусора» — такой плакат держала одна из участниц собрания. Но и среди москвичей оказались сочувствующие жителям Архангельской области. «Нам архангелогородцы прислали Михайло Ломоносова, а мы им в ответ — мусор в XXI веке. Это несправедливо», — сказал со сцены пожилой мужчина, которого поддержала аплодисментами толпа.

Впрочем, московская повестка на собрании очевидным образом доминировала. «Мусорный полигон — яд в ЦАО», «Москва — город мусорной славы», «Я перестаю дышать» — держали плакаты участники митинга. «Мы три месяца не можем получить ответ от властей, что строят в центре Москвы», — выразил общую повестку Илья Свиридов.


источник

Право последней ночи


PhotoXPress

31 января в реанимации больницы города Зверево Ростовской области умерла 17-летняя Алина Шевченко, дочь Анастасии Шевченко, первой в стране обвиняемой по статье 284.1. Анастасия преследуется за работу в нежелательной организации — «Открытой России», основанной Михаилом Ходорковским.

Шевченко, которая находилась под домашним арестом, к дочери в больницу не пускали, весь день допрашивали. Когда состояние ребенка стало критическим, все же разрешили визит в больницу. Но тут к карательной машине следствия присоединились врачи. И теперь уже они не разрешали увидеть ребенка, ссылаясь на то, что девочка в реанимации.

Ночь Анастасия провела в больничном коридоре. Когда стало очевидным, что ребенок умирает, запрет сняли.

«В итоге, конечно, пустили к дочери, успели увидеться», — сообщила пресс-секретарь «Открытой России» Наталья Грязневич.

Фактически Анастасию Шевченко изощренно пытали несколько часов, не пуская к умирающему ребенку. И можно было бы предположить, что эти пытки избирательно применили к ней в рамках следственных действий. Но это не так. Не избирательно. Держать двери реанимаций закрытыми перед отчаявшимися родственниками тяжелобольных или умирающих людей — рядовая больничная практика в России. Адовы круги разлуки с близкими в последние часы жизни испытывают сотни человек ежедневно по обе стороны реанимационной палаты.

Последние годы эту норму пытались изменить всеми возможными силами и общественные деятели, и благотворительные фонды, и врачи. Сдвинуть махину запрета удалось, но очень незначительно.

Год назад в Госдуму был внесен законопроект, корректирующий закон «Об основах охраны здоровья граждан в РФ». В нем предлагалось обязать Минздрав утвердить порядок доступа в реанимационные отделения. Законопроект в июне прошел первые слушания, дата вторых до сих пор не назначена.

Практически одновременно в июне 2018 года столичный Департамент здравоохранения впервые в России издал приказ «Об организации посещений пациентов, находящихся в отделении реанимации и интенсивной терапии». Однако, несмотря на название, приказ принципиально ничего не изменил. Да и касался он только Москвы. Львиную долю текста приказа занимает описание того, как и где размещать специальные памятки для родственников, которые хотят посетить реанимацию.

Руководство больниц вправе ограничивать определенными часами время посещения и «вносить по своему усмотрению ограничения для визитов» (выделено мною.Н. Ч.). То есть, проще говоря, администрация больницы соблюдет все инструкции, предлагаемые Минздравом, если запретит прийти к умирающей маме после 22 часов и в том случае, если она будет под капельницей (потому что во время медицинских манипуляций находиться рядом нельзя).

Так или иначе, в российской госпитальной практике, особенно в провинции, сегодня остается привычно распространенной практика тотальной изоляции больных в реанимации. Главный аргумент для запрета — нарушение посетителями стерильности отделений.

У меня нет никаких сомнений, что где-нибудь отчаявшийся отец вламывался в реанимацию, сметая все на своем пути, когда слышал, что «шансов нет». У меня нет никаких сомнений, что уставшая от бессильных слез мать подговаривала нянечку пустить к ребенку за деньги хотя бы на «пять минут». Слезы, отчаяние, бессилие и животный страх не успеть — вот те эмоции, которые испытывают родственники больных людей. Если вдуматься, рядовой норматив больничной практики — это узаконенное издевательство и нарушение прав человека. Парламентская ассамблея Совета Европы даже издала рекомендацию «О защите прав и достоинства неизлечимо больных и умирающих», в которой призывает государства обеспечить гарантии «защиты от смерти в одиночестве и без должной заботы».

Год назад благотворительный фонд «Детский паллиатив» и Ассоциация детских анестезиологов-реаниматологов России подготовили типовые документы для лечебных учреждений по организации совместного пребывания ребенка с родителями в отделениях реанимации и интенсивной терапии. Карина Вартанова, директор благотворительного фонда «Детский паллиатив» рассказывала, что разработанные положения и правила основаны на лучших российских и зарубежных практиках, подготовлены в соответствии с законодательством РФ и прошли согласование в Российском национальном исследовательском медицинском университете им. Н.И. Пирогова и Санкт-Петербургском государственном педиатрическом медицинском университете. То есть все медицинские нормативы они соблюдают и учитывают.

А самое главное, что стремятся донести до медицинского сообщества разработчики «Открытой реанимации», — дети реально (научно доказано) лучше себя чувствуют и быстрее выздоравливают рядом с мамой. Мама — это иногда последний действенный ресурс, когда все остальные исчерпаны. И я не думаю, что взрослые больные в базовой потребности видеть рядом в минуты страданий близкого человека чем-то отличаются от детей.

Практику «Открытой реанимации» за этот год стали активно внедрять в регионах. Где-то дело пошло, где-то стопорится, где-то категорически отвергается. Так или иначе, право матери на посещение регулирует завреанимацией. Захочет — позволит, нет — найдет поводы сослаться на инструкцию.

Когда закон в России имеет шанс трактоваться в «рекомендательном режиме» применения, можно не сомневаться, что он неизбежно будет хронически игнорироваться.

В конце 2018 года произошло событие, создавшее прецедент в истории противостояния родственников больных с администрациями реанимаций. Жительница Москвы подала в суд на московскую ГКБ имени Д.Д. Плетнева за то, что ее не пустили в реанимацию к умирающей матери, несмотря на то, что медики сообщали ей о том, что женщина в сознании и что ее состояние критическое. Измайловский райсуд отказал в удовлетворении иска. Однако в декабре Мосгорсуд это решение отменил, родственникам присуждена компенсация морального вреда в размере 30 тыс. рублей в пользу каждого. Суд указал, что «из норм действующего законодательства следует, что родственники имеют право на посещение пациента, находящегося в отделениях реанимации и интенсивной терапии…», и что «больница не доказала, что ей были предприняты все возможные действия, направленные на реализацию права истцов на прощание с умирающим родственником».

Юристы отмечают, что этот судебный прецедент позволит рассчитывать, что администрации больниц начнут просто опасаться перспективы крупных выплат родственникам. А пока, если вас не пускают в реанимацию, берите действующий закон, стерильные бахилы, халат и идите к завотделением или главному врачу и пытайтесь донести до него без крика и угроз, что вы имеете право увидеть близкого человека.

И это ваше, а не его право. ВАШЕ ПРАВО.

P.S. На момент публикации было неизвестно, позволят ли Анастасии Шевченко самой заняться организацией похорон дочери.


источник

«С любовью и скорбью»


Фото Алины ДЕСЯТНИЧЕНКО

Снег

В Ильском выпал пушистый снег. Белым обведена каждая линия — и каждая ветка, и остов автобуса без колес, и зеленый забор, и вишневые деревца в кругляшах шин, и киоск «Живые цветы».

По улицам течет вода — потоками, собирается в озера, уходит в канавы и арыки. Канавы вырыты вдоль всех улиц. Через них перепрыгивают собаки, перелетают дети, женщины обходят по мостикам, но рвы и запруды не вмещают все, и вода продолжает течь.

70-летнего Владимира Дубенцова и 64-летнего Николая Галдина нашли вечером 10 января. Следов у их дома не появлялось уже два дня. И еще было тихо.

— Пришел с работы. Тишина такая нездоровая. Глянул через забор — замок не висит на двери. Они ж всегда уходили, все закрывали. Нашли телефон сестры. Она говорит — я не в курсе, где они. Вот были б нормальные люди, со всеми б общались — раньше бы кинулись, что их нету. А так никого не беспокоят — и слава богу. Приехал ее муж, говорит — я сам не пойду во двор. Ну, пошли. Запах гари такой стоял. Поджечь, видать, пытались. Хорошо, не загорелись, соседям бы досталось. Вызвали милицию.

Один лежал прямо возле порога — Коля. Дальше заходить не стали, ничего трогать не стали. Понятно уже было все.

Улица

Улица Пролетарская, где произошло убийство, не такая уж и короткая. Но ее пересекает трасса — от Краснодара до Новороссийска. И десять домов живут как бы отдельно. Гул машин сливается с журчанием воды (ее тут особенно много), и кажется, что море рядом.

Дом Дубенцова — самый бедный на улице. Кирпич, покрытый охристой краской, деревянный чердак, пятна по фасаду, окна затянуты пленкой. Из будки выглядывает черно-белый щенок. У зеленого, много раз перекрашенного забора навален земельный вал — старики спасались от воды. Несколько лет назад все соседи подняли свои участки — и вода потоками стекается сюда.

Канавку у дома прочищает сосед — Эдик Горбенко. Ковыряет в воде длинной мотыгой.

— Все очень сильно расстроились, что их убили! Так расстроились, что не знаем, куда от радости деваться!

Смеется через слово. Перечисляет жалобы.

— Во-первых, они гвозди на дорогу кидали. Лили воду на забор. Постоянные скандалы, все соседи плохие, все женщины — *****. Мою жену встречал Коля, сожитель этого Вовы, — «сука, проститутка, домой пришла!». Мои дети с самого детства знали, кто такие голубые и чем они занимаются! То есть о чем это говорит? Они этого не скрывали абсолютно. Поэтому то, что их убили, очень даже не удивительно. А если б мы их хотели убить, мы б им просто водку отравили бы, и все! Я так и милиции сказал!

Соседка Татьяна Никаноровна Харченко («Лучше Николаевна, — поправляет. — Всю жизнь заведующая в детском саду, дети только так и выговаривают»): «Как у людей может рука подняться насмерть убить? Я еще понимаю — подрались. Но насмерть? Не знаю».

— Да не особо Володя с кем общался. Тут Петрова Надя жила, дружили они, но она умерла уже, больше года тому назад. Приходил частенько ко мне посоветоваться. Че-нибудь с соседями поссорятся — и поделиться как бы. Я говорю — надо ж. Такая жизнь незавидная и такой смертью умереть.

Ее правнучка Эвелина крутится вокруг. Она — из тех детей, с которыми у погибших стариков была война. Ничуть не смущаясь бабушки, рассказывает, как минировали им двор.

— Трубки знаете такие? Из них салюты вылетают. И мы из них бомбочки делали. Кирилл им еще всякий мусор подкидывал, орехи между досок пихал.

Перечисляет хронологию боевых действий: «Этим летом было, и прошлым, и позапрошлым». «А зачем?» — спрашиваю. «Делать нечего, вот и все!»

— Вот поймать и дать по шее! — ворчит бабушка.

— Да ладно, ба! Ты и не ругалась!

Ее 11-летний брат сидит в соседней комнате и, обняв, греет китайскую хохлатую собачку. «Кожа как у человека».

Кто они

Биографию Владимира и Николая приходится восстанавливать буквально по кусочкам, и она получается совсем скупой.

Мама Владимира — Евдокия Никитична — воевала в Японскую войну. «В 45-м году ее призвали. Они жили тогда на Дальнем Востоке. Служила в Морфлоте радисткой. Воевала, их корабль был в боевых действиях. Так что она как участница Великой Отечественной, только не с немцами, а именно там. Японцы ж тоже на нас напали», — говорит двоюродная сестра Владимира Елена.

Отец Владимира погиб до его рождения. Был военным. На Кубань Владимир приехал с мамой и отчимом — тоже ветераном войны. Здесь же окончил пед­университет. Работал в начальных школах Ильского и соседней Северской. В 42 года получил инвалидность по общему заболеванию.

Все (абсолютно все) соседи уверены, что общее это заболевание было — психиатрия. «Они оба со справками». Называли и диагнозы. Это окажется неправдой. Владимир действительно покупал рецептурные лекарства, «но ничего особенного», говорят провизоры.

Еще покупал кости — на бульон и для собак. Жил очень бедно и жаловался на бедность.

С Николаем познакомился через газету «Околица».

— Я эту газету сама выписывала и постоянно видела — «Ищу мужчину для совместной жизни, чтоб не пьющий, не судимый, пропишу», — говорит его соседка Валентина Васильевна. — Ему нужна помощь по двору, а баба на что ему? Бабы ему не нужны. Вот и появился этот Коля.

Про Николая известно еще меньше. Из станицы Канеловской. Упоминал станицу Медведовская — «то ли жил там, то ли родственники его». Работал на фуре, работал охранником, вышел на пенсию.

Съехались десять лет назад. Больше не расставались.

Отношений не скрывали. «Целовались-миловались». Организовали общий быт: Владимир ходил за продуктами и по делам, Николай работал на участке. Все соседи в очередь упоминают, что каждое утро Николай подметал улицу возле их дома. «Чистота у них стояла невероятная». Жили замкнуто, очень осторожничали.

А в последние пять лет развернулась война с соседями. Воевали слаженно. «Начинаешь с Колей ругаться — он сразу Володю подключает, а тот кричит на всю улицу». Друг за друга старики стояли горой.

Параллельно бились и с поселковой администрацией. «Администрация, ЖКХ, поссовет, милиция». Владимир, вооружившись законами, писал жалобы и требовал положенных льгот и помощи. Установить бак, установить счетчики, выкопать канаву. Не раз к дому выезжал и глава. «Права свои знал, заставлял работать».

Меньше всего станица готова простить старикам попытку встать на очередь на получение жилья. «Перебирали!» «Мы им комнату предлагали, еще когда мама Владимира жива была! — говорит квартальная Алевтина Павловна Кокорева. — Ну да, удобства на этаже, но у нас и учителя так не живут. Отказывались!»

По обмолвкам понятно, что Владимира подтравливали давно. «Те дети, которые писали на заборе, выросли уже». Писали: «Забор зеленый, а хозяин — голубой». Несколько раз и били. Упоминают и конфликт с казаками — Владимир, как сын ветеранов, хотел присоединиться к шествию на 9 Мая, а казаки не пустили, «объяснили, что не считают его мужчиной». (Казаки решительно отрицают — «наговаривают на нас».)

Все, кто говорит про травлю, просят не писать их имен. Но стыдным, подлежащим сокрытию фактом им кажется не то, что стариков травили, не то, что стариков убили — а что «такие» старики вообще жили в их станице, на их улице. Травля как бы подтверждает их «особенность», и поэтому не должна упоминаться никак. «Зря вы вообще приехали про такое писать».

Сестра Владимира Елена работает фельдшером на скорой. Она отказалась от личной встречи: «Я не хочу говорить об этом, пока очень тяжело». С ее слов, Николая она знала как квартиранта и «вообще с ним не общалась, он меня не интересовал». Спрашиваю, как ей живется — здесь. «Я народ весь знаю, все знают, что это мой брат. Все люди привыкли, что он со странностями. Все с сочувствием, с сожалением».

Травлю сестра отрицает: «Неужели бы он мне не сказал».

Станица

Старший следователь Виктор Финько Северского СК говорит, что версия гомофобии — одна из самых приоритетных. Оптимистичен: «Раскроем, куда мы денемся».

В станичном отделе полиции организован круглосуточный штаб. Замначальника ПОМ признается, что выявили и допросили уже всех станичных геев. Говорит с усмешкой: «Даже не знал, что у нас в станице их столько. И такого возраста».

Убийство описывает так: «Человек взял палку и бил, пробивал башку, ну и еще куда-то попадал, конечно. Предположительно один». Потом попытался поджечь дом. «Может, мужчину не поделили?» — полицейский смеется.

Денег — а старики только что получили пенсию — убийца не взял, из дома не пропало ничего.

На прошлой неделе с отделом связались полицейские из Краснодара: 12 января на берегу реки нашли тело мужчины в одеяле, выяснилось, тоже гей. «Пидаров начали убивать», — говорит полицейский и извиняется за слово «пидар».

Свое расследование начала и местная молодежь — из любопытства. «Мы проверяли тех, на кого думали, кто сидел, прежде всего. Но походу это не они, все глухо бухали в этот день». Развлечения тут простые: подраться стенкой на стенку с ребятами из Северской («вот и сегодня едут нас побить»), бар «Три семерки», клуб. Еще можно «дрифтить» — кататься на скорости по станице и курить кальян. С их слов, в станице нет ни неонацистов, ни каких-то отчетливых молодежных движений. Про пожилых геев не знали — «а то сами попинали бы».

Атаман Виктор Николаевич Пикалов подтверждает: «У нас ни готов, ни эмо». «Мы здесь живем совсем по другим законам». «Чеченцы недавно приезжали парней наших бить — за дело, так я в Краснодар упреждающе ездил, с диаспорой разговаривал. Говорю: вы же со стволами на разборки ездите, что, стрелять из-за двух идиотов? Так мы их сами уже наказали».

Расстраивается, что мы не застали казачий бал.

Убитых (точнее, убитого Владимира) он знал, приезжал по жалобам. «Ну слышал я про него. Но я пока не увижу, не поверю. Два раза ночью туда приезжал, им участок затапливало. Говорю: делайте дренажи. Второго видел — то ли квартирант, то ли помощник. А год назад Владимир попросил, чтобы на кладбище место осталось для него, рядом с мамой. Я пообещал посодействовать». — «Он волновался, когда спрашивал?» — «Нет, что вы. Абсолютно бытовой был разговор».

Темнотища. Атаман выстраивает перед администрацией трех казаков. Среда, четверг, пятница, суббота — казачий патруль объезжает станицу. Вылавливают малолеток — по кубанскому закону все несовершеннолетние должны уйти с улицы до 22. Зачитывает приказ: патрулирование улиц, проверка объектов. Грузимся в две машины, атаман велит не пристегиваться — «со мной не нужно». Но едем мы совсем не по маршруту.

По дороге атаман бесконечно говорит, как повезло с главой — «в ногу идем», обращает внимание, что хоть по ильским улицам и течет вода, но абсолютно чистая.

Заезжают в «неблагополучную семью», долго стоят у ворот, орут: «Хозяин!» Маленькая женщина с голыми ногами выходит в снег. Возмущается, что ее семья приписана к неблагополучным. Ее избил муж, она «по глупости» позвонила в полицию. «Когда было?» — «Летом еще». — «А что в милицию звонила? Звонила бы напрямую мне», — говорит атаман. За ней выходит пацан лет 11-ти. Мама и атаман хором кричат:

— Иди в дом!

Зачем-то заезжаем в бывшее заводское общежитие. Атаман стучит в комнату, заглядывает в дверь, захлопывает. Кричит: «Оденьтесь, у нас гости».

Выходит парень в черном свитере, очень перепуганный.

— Почему курят на этаже? — выговаривает ему атаман. — А на втором этаже — дебоши?

Парень провожает казаков до выхода.

— Тоже говорили про него, — объясняет атаман. — Но сейчас — своими глазами. Парень голый на его кровати лежал. Я дверь открыл — он метнулся за шкаф.

— И что?

— А ничего. Руки ему больше не подам. А так его дело! Демократия эта…

Показав живых геев и свое «разумное» к ним отношение, казаки везут нас посмотреть армейский бой: дети выворачивают друг другу руки, бросают на маты, работают ногами. Дальше едем в лес: купальня, квадрат холодной бирюзовой воды.

— А там дальше на горе — кришнаиты сидят. А еще дальше — эти, ведрусы, анастасиевцы, сектанты. В лес людей не пускали. Я им сказал: я ваше поселение окружу, и вы в нашу станицу не зайдете.

Подозреваемый

На следующее утро двор убитых завален вещами: узлы с одеждой, книжки, чемоданы, изношенные ботинки, банки, жалкие остатки жизни. Щенок, что-то поняв, начинает выть.

Из соседней калитки осторожно выглядывает женщина — и тоже воет. Накануне полицейские забрали ее сына Александра, 53 лет. Самой Валентине Васильевне Пантелеенко 82 года, ей очень страшно.

— Мы уже всех боимся! Я расстроенная, всю ночь не сплю сегодня. Мы туда и не ходим. Не общаемся никогда! Что мы там знаем? А теперь его с 11-го числа таскают и с работы снимают! У него и гепатит С, и артроз. Он в Ахипской на плитке грузчиком работает. Вечером приехали гурьбой оттуда. Потом оружие искали, с понятыми! А вчера приехал с работы, голодный, ничего не ел. И приехали, опять забрали. В Северскую звоню — «Он у нас. За хулиганство мы его посадили». Наверное, возмущался. Сегодня суд. Какой ему суд! Он работает! Он мухи не обидел. «Ты скрываешь», и угрожают! Мы, говорят, тебя самого посадим в камеру к петухам, там тебе будет! Как быть, как быть, чего они трогают его!

На Пролетарской улице живут двое отсидевших, среди них пока и ищут убийцу.

Александра Пантелеенко сажали еще в 2000-м по наркостатье — и выпустили через два года. Незадолго до этого он потерял глаз, второй почти не видит.

Их дом — совсем бедный, Валентина Васильевна режет хлеб к чаю, плачет. Выдыхает и заводит заново:

— На таблетках на одних держится, ревматоидный артрит, а теперь не дают и пенсию. Идите оформляйте группу. А тут не дают группу! Пока пьет таблетки, вроде работает. Дома он ночует всегда. Ни с кем не общается, у него даже бабы нету — один живет со мной. Он боится сам темноты этой! Как пришел милиционер, рассказал. Так Саша включил свет во дворе, и всю ночь свет горел. Мне кричит: «Ты замыкайся!»

Звонит в полицию: «Вы хоть не бейте там его! Он мне стирает, горшок мне выносит! Я старая!»

Александра Пантелеенко отпускают через три дня. Говорит, что не били, но «почти до этого дошло». «Говорят — признавайся! А в чем я признаюсь?» Боится, что уволят, боится, что «слухи пойдут», просит четко отделить себя от убитых.

— Если я живу один, нет жены и детей, но я к этому стремлюсь. Я не такой!

Кладбище

В последние годы старики выходили «в люди» только на похороны. «Ну то есть Вова ходил, Коля нет. Кто умер — Вова идет всегда. А во сколько времени, а когда, а какого числа — уточняет, чтоб не пропустить. Сядет — хоть поест нормально, полноценно поест. И домой еще пакет набирал. Того-сего, пирожков. Покормить же друга надо! Мужики… что они там друг другу готовят».

— А 13-го шла на базар и смотрю, калитка их перевязана полотенцем — значит, уже похоронили. У нас так — выносят покойника, последний человек вышел со двора и перевязывает. И потом человек любой может развязать полотенце и забрать. Богатые перевязывают богатым полотенцем, махровым, а бедные — подешевле. Кто чем располагает. У этих было в полосочку махровое какое-то. Белая чи зеленая полоска.

Похоронили только Владимира. Тело Николая до сих пор лежит в районном морге. Сестра Владимира говорит, что хотела «и этого тоже забрать, все человек», но потеряла паспорт. Теперь полиция ищет его родственников.

Вместе стариков не похоронят.

Татьяна Никаноровна говорит, что это правильно.

— Я в Черноморке мужа похоронила, дедушку своего — потому что там его жена первая лежит, сын его. И я так подумала… Это законно его там похоронить. Мы прожили 19 лет и не расписаны были. То есть друг другу никто. В глазах людей.

Весной, два года как, в апреле умер. И умер так странно! В Афипской лежал больнице. Я утром приезжаю, и врач пришла, а он говорит: «Cлушайте. Выпишите меня, я так хочу домой! Я дома буду козье молочко есть, спать нормально, а здесь я ни кушать, ни спать не могу». Она говорит — а я не возражаю! И выписывает его. Я звоню его брату в Краснодар меньшему — отвези нас домой! И вот на каталке его вывезли, посадили в машину. Я села на заднее сиденье, рядом с ним. Брат повернется. Говорит — слушай, что-то не похоже. Чи живой, чи нет. Я говорю: да, наверное, спит. Он опять повернется: слушай, может, скорую вызовем? Заехали в Ильскую больницу, вышел врач. Послушал его и говорит: он мертв. А он как положил мне на плечо голову, так на плече у меня и умер. Егор Матвеевич. Скучаю! Он неплохой был дедушка. Внимательный. Я чувствовала, что мужик в доме. Где-то что-то пойдет, сделает. Я чувствовала, что я не одна. Страшно одной. Важно, когда любишь.

В Ильском три кладбища: старое, новое и новейшее. Владимир лежит на новом. И это хорошо, потому что новейшее залито водой — а тут просто жирная глина. Рядом могила его мамы, Евдокии Никитичны, ее портрет — очень твердый взгляд, сжатые губы. Я вспоминаю, что она пережила войну. На портрет Владимира нанесло снега, видно только глаза. Счищаю снег ладонью. Здесь ему лет 40. Тот же взгляд, пытается улыбнуться, но улыбки не выходит, подбородок поджат.

На венке написано — «С любовью и скорбью».

За кладбищем пасутся лошади, течет вода.

P.S. Когда подписывался номер, стало известно, что предполагаемый убийца арестован, ему предъявлено обвинение. Это 23-летний Александр Фет-Оглы, житель Ильского. Был судим за квартирную кражу, отбывал обязательные работы в поселковой администрации («деревья на кладбище пилил») и остался там разнорабочим. Участвовал в жизни местного казачества. Атаман Пикалов говорит, что в казачестве состоял его отец, а «этого в наших списках нет». Александра хвалили в местной прессе — вместе с другими казаками он ездил ликвидировать последствия наводнения в Крымске. В последнее время он хотел уйти служить по контракту, и, по некоторым данным, его срок службы должен был начаться 1 февраля. Накануне он был арестован.

Фет-Оглы дал признательные показания. По его версии, он выпивал вместе со стариками, и они к нему пристали, а он отбивался. «Как будто бы перестарался», — комментируют полицейские.


источник

Вокруг света за 80

Он, конечно, ламповый. Но как летает!

В мире, который он создал, наконец-то хочется безоговорочно жить.

С людьми, которых он обессмертил, хочется непременно выпить. Его любимые Мишико Чавчавадзе, Окуджава, Андрей Дмитриевич Сахаров, Уланова и Фоменко… Они и сами заслужили бессмертие, но Рост на всякий случай обеспечил его с запасом.

Волик, Андрей, Оля, Сережа, Виталий, Марина, Гена — я не всех, конечно, знаю, но Рост населил мир, в котором люди не кончаются.

Там много украинских и грузинских физиономий… А про Беллу Ахмадулину сказано «негнущийся стебель».

Он мне один раз (и навсегда, как он это часто делает) сказал: «Привилегия журналиста — дружить только с хорошими людьми».

Сам он «в наблюдаемом говнище ни разу даже в лужицу не наступил», оставаясь безукоризненным в пристрастиях и оценках.

Смысл газеты он тоже сформулировал: «просвещать и присоединять». В этой профессиональной цели нет КРI и EBiDTA (финансовые показатели).

Ему виднее.

Он, конечно, ламповый.

Но как летает!!!

Дмитрий Муратов,
«Новая»

P.S. Испытание воздушного шара «Юрий Рост» (см. 1-ю страницу) состоялось втайне от еще одного носителя имени Юрий Рост 21 января. Шар готов к дальним полетам. Между Юриями Михайловичами (пилотом и монгольфьером) можно загадывать желание. Я свое загадал.

Протоиерей Алексей Уминский: «Есть люди, которых легко любить»

Есть в мире такой удивительный человек, Юрий Михайлович Рост. И само его присутствие в моей жизни делает ее устроенной, теплой, надежной.

У человека в жизни редко бывает много друзей, а у Роста очень много друзей. И его хватает на всех. Одинаково.

Каждому человеку, с кем бы он ни дружил, он ровесник. Когда он со мной, он мой ровесник. Когда он с Георгием Данелией, он ему ровесник. Юра — друг моего сына. И это совершенно удивительно: Ване 26 лет. Он равен и, можно сказать, конгениален (красивое слово, которому меня научил Остап Бендер) всякому человеку, с которым дружит. И это создает удивительную атмосферу единства, истинной, глубокой близости.

Не знаю, откуда у него этот такт, открытость, приветливость. И еще какая-то смиренность, внутренняя Юрина смиренность перед каждым человеком, с которым он начинает дружить. Потому что он в этого человека по-настоящему влюбляется. Потому что есть в этом человеке что-то такое, чего нельзя не заметить, и эта дружба-любовь наполняет все пространство. На дружбу очень многие смотрят потребительски, а он ни от кого ничего не ждет, не требует, не собирает дани, наоборот, он готов в любой момент себя всем дарить и делает это с радостью. Я думаю, мало христиан найдется на земле, которые готовы так щедро собой делиться. И вот этот потрясающий талант, Богом данный — быть другом, уметь дружить, — превосходит многие другие его таланты, о которых известно всем…

Конечно, я считаю его своим прихожанином. Иногда смотрю, как, приходя в храм на Большие праздники, на Рождество, Пасху, он пытается превратиться в «правильного прихожанина», пытается соответствовать. Я вижу, как он к этому долго готовится, подходит со словами «Я не мог к тебе не прийти!» — с этого начинается наш разговор всегда. В этом есть что-то совершенно детское, такая евангельская детскость, ведь дети не обязаны себя хорошо вести… Его христианство вполне ему соответствует. Он не может быть правильным христианином, как вообще ни один христианин не может быть «правильным».

И еще историю про Пасхальное яйцо мир должен узнать обязательно. В одну из Пасх, года четыре назад, приходит Юра в храм, и у него в глазах такая хитрость лукавая. Видно, что схулиганить хочется, потому что он вообще без этого в принципе жить не может. Но в церкви, с одной стороны, хулиганить как-то не очень, а с другой стороны, видно, что не терпится ужасно. И вот он подходит ко мне и говорит:

— Ты можешь мне яйцо освятить на Пасху?

— Могу! — говорю.

— Но, видишь, — говорит, — такое дело, это непростое яйцо…

— Что значит, непростое яйцо? В каком смысле? Ну, давай твое яйцо!

И тут он достает огромный булыжник (как потом выяснилось, реликт, привезенный из Монголии) и говорит:

— Вот — яйцо динозавра. Можно освятить?

Я так несколько замялся, до этого подобной практики не встречал. Тем не менее подумал-подумал, открыл требник, где есть чин освящения, и говорю: «Юр, ты знаешь, тут не написано, какие яйца нужно и можно освящать — куриные, голубиные… А раз не написано — значит, можно!» И мы начертали на этом яйце «ХВ», поскольку динозавры в каком-то смысле наши прародители, а яйцо освящается потому, что это символ будущей жизни, зародыш вечности, «жизни будущего века». В этом главный христианский догмат о Воскресении Христовом, о том, что все мы воскреснем, что все мы снова вылупимся из земной оболочки, прорвем, расколем эту скорлупу смерти и оживем! И мы пропели с Юрой «Христос воскресе из мертвых!» и окропили яйцо динозавра…

…Рост так же не укладывается ни в какую формулу, как счастье. И какое счастье, что он рядом. Его легко любить. Что тут скажешь? Есть люди, которых легко любить…

Люди Роста

Есть такая точка зрения: когда живешь рядом с гением, перестаешь осознавать его масштаб. К Росту это не относится.
Cергей Кожеуров, главный редактор «Новой»

«…девочка не понимает проблем взрослых людей, не видит, что они заняты важным делом. У нее — своя боль. Не в высоком смысле, а просто болит зуб. И она от этого страдает. И нам нечем оправдаться перед крохотной горянкой — ни дороговизной горючего для вертолета, ни убожеством дорог, ни войной, ни отсутствием врачей и лекарств. Ничем. Ей больно».

«Ах, Георгий Езекиевич Харабадзе, любимый друг, кающийся грешник, страстный и нетерпеливый, красавец и умница, учтивый и дикий, любимый Грузией и любящий друзей так неистово и ревниво, с такой душевной щедростью, что не поверишь, будто эта страсть может продолжаться долго».

«С потерей Сахарова мы обрели свободу совести. Теперь она вольна  посещать и покидать нас, когда нам вздумается».

«На старых, ржавых машинах поднимали шестнадцатилетние невесты войны для страны хлеб. Четыре года надрывались они на полях, а когда стали возвращаться в деревню неженатые солдаты, уже подросли для счастья молодые, здоровые, не убитые непосильным трудом девчонки.

Эти, что сели перед аппаратом, как сами хотели, в женки не попали и семьи своей не видели. Маша Попова, Настя Быличкина, Вера Полунина, Ксения Баулина поставили среди себя для уюта чужого пацаненка, посидели недолго и разошлись».

— Ты забыл «Не горюй»! — кричат мне с балкона.

Я забыл? Я помню его наизусть. Его герои мне стали родственниками. Я могу его рассказать лучше автора.

«Конечно, дорогой, кто лучше тебя расскажет?..»

Что-то соскучился я по Георгию Николаевичу. Надо бы сходить на этаж ниже и позвонить в дверь.

«Конечно, дорогой, обязательно позвони. Кто лучше тебя позвонит?»

«Я ехал домой и думал об Иоселиани и о страхе. Мне хотелось думать только об Отаре Давидовиче, но не получалось, и я думал о том, что страх, в котором мы жили, жил и в нас. Не было необходимости его изживать. В повседневной жизни мы его не чувствовали. Мы привыкли к страху, приспособились к нему, он стал частью нашего сознания, полноправной и узаконенной по прецеденту».

«Дождь кончился. Вечернее солнце освещало дом, забор, доски перед ним и мужиков. Последним из калитки выполз Коля. Он лежал вдоль лесин на земле, уперевшись руками в изумрудную северную траву, и, задрав голову, смотрел на небо.

Голованов, сидя на досках, обнявшись со сплавщиками, как мог отчетливо, сказал мне:

— Сними нас и Колю. И назови эту карточку «К звездам!».

Я снял».

«У Ули лицо как печеное яблоко: вроде гладкое, а упругости нет. Глаза голубые, добрые, словно по наивности своей пойманные в сеточку морщин. И вся она такая маленькая, аккуратненькая. Смеется заразительно, а единственный на всю Ежемень зуб придает ей еще и озорное выражение. Детей на нее оставляй — только лучше будут».

«День Победы мы празднуем в его день рождения. Это случайно.

Война присутствовала в его жизни, а потом в прозе и стихах. Это закономерно. Тихо, сердечно, без пафоса, с юмором и талантом он нам пропел свою и наши жизни. Он нам предлагал решения, которые были слишком хороши для ожесточенного людьми времени. Я очень люблю Булата Шалвовича. Не один».

«Евдокия Даниловна мужа потеряла перед войной, и потому одна, с семерыми дочками, провожала сыновей на фронт. Ушли все десять — Хтодось, Петро, Иван, Василь, Михайло, Степан, Николай, Павло, Андрей и Александр.

И все десять вернулись с войны. Все вернулись».

«Он живет в вечно меняющихся образах. Норму поведения и взглядов Сергей Бархин определяет себе сам. Он неповторяем, и живет, примеряя разнообразные, часто причудливые, с точки зрения «нормальных» граждан, образы. На самом же деле любой Бархин — ​это реальный Бархин. В выдающемся современном художнике театра при ближнем контакте видно человека не от мира сего. Не от сего мира»

«Не помнил он названий дорог и поселков, болот и лесов, мелких рек и крупных деревень. Не помнил номера частей, которые воевали на левом фланге от него или на правом. Не помнил, а может, не знал, потому что был Алексей Богданов рядовой боец от первого дня до последнего, потому что перед ним была война и шел он по этой войне пешком: в сапогах — тридцать девятый, в гимнастерке — сорок шесть».

«От ее жеста остается то, что не знает названия и что не существует без нее. Уже закончилась музыка, и Плисецкая застыла в тишине, а это (без имени) продолжает жить, вырастать или погибать».

«Кругом будет пластик, отсутствие чернил и роботы, у которых из недостатков только то, что они потребляют масло и в пост. Впрочем, синтетическое. Значит, вовсе без греха. Поскольку без души.

Но все же — такая у меня мечта — сколько жить людям, будет их будоражить огонь в горне… И человек у огня, кузнец, останется мастером, кудесником и богом, из пламени и бесформия своими руками созидающим нечто. А хоть бы для того самого робота: ось, к примеру, какого-нибудь процессора, обод на колесо или подкову (если этот робот — лошадь)…»


источник

Уральцы в гриппе и вокруг


РИА Новости

30 января мэрии трех крупных уральских городов — Екатеринбурга, Перми и Кургана — объявили о закрытии школ в связи с эпидемией гриппа и ОРВИ.

«Ситуация, связанная с ростом заболеваемости острыми респираторными вирусными инфекциями и гриппом, расценивается как крайне неблагополучная, — заявили в мэрии Екатеринбурга. — За неделю, с 21 по 27 января, зафиксировано 21 088 случаев заболевания ОРВИ и 67 случаев заболевания гриппом».

Когда откроются школы в Екатеринбурге — неизвестно. В Кургане их работу также приостановили «до особого распоряжения». А вот в Перми, где эпидемический порог превышен на 37%, школы будут закрыты до 8 февраля.

Ограничения коснутся и детских садов. С 4 февраля в Екатеринбурге в дошкольные учреждения перестанут пускать детей без прививок от гриппа. При этом делать прививки сейчас медики не рекомендуют: если ослабленный вакциной детский организм подхватит вирус — может не справиться. Родителям, таким образом, просто дано время, чтобы найти, с кем оставить ребенка.

В Перми в детских садах введены «утренние фильтры»: детей по приходе осматривает медработник, и если у ребенка есть признаки простуды — его разворачивают домой.

— Эпидемия ОРВИ и гриппа — явление традиционное и в наши дни практически неизбежное. У людей становится все меньше возможностей брать больничный. Зачастую от него отказываются в силу экономических причин: заработаешь меньше, а зарплаты и так не высокие. И человек пытается перенести болезнь на ногах. В итоге и сам серьезно заболевает, и заражает окружающих, — пояснил «Новой газете» собеседник в минздраве Свердловской области. — Что касается профилактики, то культура прививок в стране развита слабо. Многие верят, что прививки способствуют развитию заболеваний. В интернете легко найти статьи о том, что вакцина против гриппа вызывает женское бесплодие. Пока люди загнаны в такие условия, что им некогда болеть, и подвержены влиянию мифов, эпидемии будут повторяться ежегодно.

По словам нашего источника, в этом году ситуация особо опасна, поскольку у большей части заболевших диагностирован «свиной грипп» (А/H1N1), который может привести к летальному исходу.

— Кроме того, мы близки к объявлению карантина по кори. Если за прошлый год у нас было всего пять случаев заболеваний этой болезнью, то сейчас уже только заболевших детей — четверо. Если не ввести ограничения, может повториться сценарий 2016 года, когда у нас было 76 заболевших. Корь, напомню, может приводить к смертельно опасным осложнениям.

В настоящий момент эпидемический порог заболеваемости ОРВИ и гриппом превышен в 23 регионах. Преимущественно — в азиатской части РФ. Однако сейчас, по словам министра здравоохранения Вероники Скворцовой, «процесс уже распространяется на Северо-Западный, Центральный и Приволжский округа».

«Ближайшая неделя будет сопровождаться ростом заболеваемости гриппом на всей территории страны», — заявила Скворцова на совещании президента РФ с членами правительства.

Для защиты от гриппа и ОРВИ врачи рекомендуют чаще мыть руки с мылом, стараться не посещать места массового скопления людей, а при их посещении — использовать медицинские маски. Также рекомендуется употреблять в пищу продукты с повышенным содержанием витамина C и использовать средства, повышающие иммунитет (по назначению врача).

Спад заболеваемости медики прогнозируют на середину февраля.


источник

Триумф дилетантов


Кадр из видео / МВД России / ТАСС Кадр из видео / МВД России / ТАСС

История музейных краж на минувшей неделе пополнилась выдающимся по своей нелепости эпизодом. Один из посетителей выставки Архипа Куинджи, которая проходит в Инженерном корпусе Третьяковской галереи, уверенным шагом подошел к стене с пейзажем «Ай-Петри. Крым», привезенным на выставку из петербургского Русского музея, снял картину, зашел за колонну, вынул картину из рамы и беспрепятственно покинул здание музея. Невдалеке его ждал белый «Мерседес», который и умчал похитителя в неизвестном направлении.

На следующий день злоумышленник был пойман в районе подмосковного Одинцова, там же, на какой-то стройке, была найдена и картина. Кроме благодарности правоохранительным органам за оперативность остается только выразить недоумение. Что сон сей значил? Зачем воровать картину, которую нельзя никак легализовать? Почему выбран такой дикий способ?

Как говорил герр Мюллер, невозможно понять логику непрофессионала. А похититель и его предполагаемые заказчики явно ничего не смыслят ни в музейном деле, ни в художественном рынке. Следствие настаивает на версии о «корыстном» характере преступления. Но представить себе, что человек в трезвом рассудке надеялся таким образом заработать деньги, совершенно не получается. Правда, говорят, что вскоре после происшествия картина была выставлена на интернет-аукционе со стартовой ценой в 15 тысяч рублей. Если это соответствует действительности, придется пересмотреть оценку состояния ума и психики похитителя. Тем более что, по некоторым данным, этот человек уже попадал в полицию за хранение наркотиков.

Остается ждать результатов расследования и продолжать удивляться. Неужели всю эту фантасмагорию кто-то планировал? Или, что еще более невероятно, кража картины была спонтанной? Но так или иначе музейный экспонат был с непредставимой легкостью вынесен из охраняемого здания и подвергался всяческим рискам. Теперь опасность миновала, картина, по предварительным оценкам сотрудников ГТГ, не пострадала. Остается возложить на кого-нибудь ответственность за скандал.

Расторопные блогеры немедленно вынесли свои приговоры. Социальные сети запестрели кадрами из фильма Рязанова «Старики-разбойники», появились жизнерадостные анекдоты. Дирекции музея припоминают ее яростную борьбу с так называемыми нелегальными экскурсиями. В том смысле, что вместо охраны ценностей она занимается отловом безобидных несанкционированных любителей прекрасного. А еще недавно посетитель напал на картину Репина «Иван Грозный и сын его Иван», разбил стекло и порезал холст в нескольких местах. Реставрация обошлась в 30 млн рублей. И вот люди интересуются, почему не приняты достаточные меры, чтобы оградить и не допустить.

И профессионалы, и сторонние наблюдатели чувствуют свою беспомощность перед лицом подобных событий, но все же хотят найти удовлетворительное объяснение и назначить виновных. Очень хочется найти их внутри музея. И трудно смириться с тем, что обвинять некого и не в чем. Музейные ценности практически беззащитны, и показывать их публике — ​значит подвергать их риску. Это данность, ее надо осознавать. К каждому посетителю (их в прошлом году было в ГТГ больше двух миллионов) полицейского не прикрепишь. У каждого экспоната часового не выставишь. Технические средства, разумеется, очень способствуют охране ценностей, но они тоже далеко не всесильны.

Растерянная Зельфира Трегулова, генеральный директор Третьяковской галереи, на специальном брифинге, посвященном последним событиям в ГТГ, заметила, что вандализм и воровство — ​тоже своеобразные свидетельства возросшего интереса: «Теперь в музей часто приходят совсем не те люди, которых мы привыкли там видеть».

Какой из всего этого музей должен извлечь урок? Да, собственно, все тот же — ​директор обреченно повторяет: нужны новые меры безопасности, министр дал поручение провести проверку, модернизировали систему видеонаблюдения, поставили датчики, еще поставим датчики, поставили рентгены, как в аэропортах, еще поставим, заключили договор с самыми большими профессионалами и т.д.

Действительно, Третьяковская галерея как может усиливает меры безопасности. В ближайшее время все картины музея на временных выставках будут снабжены электронными датчиками безопасности. А постоянная экспозиция ими уже оборудована. Еще Министерство культуры намерено проверить договоры об охране с Росгвардией.

Кстати, по поводу музейной охраны несколько лет назад развернулась дискуссия. Какого-то рационализатора в правительстве осенило, что охранять музеи должны частные структуры (так называемые ЧОПы, частные охранные предприятия). Со временем эта плодотворная идея — ​поручить охрану организациям, которые, по сути, никому не подчиняются, — ​рассеялась. Но и прежняя система была нарушена. То есть в ту сферу, где лучше бы ничего не менять, чтобы не стало хуже, было осуществлено не вполне осмысленное вторжение. Теперь все это выглядит вообще загадочно. Вход в музей охраняет Росгвардия, а выход — ​собственная служба безопасности. При этом Росгвардии поручено не допускать в здания лиц с запрещенными к проносу предметами. А кто должен следить за выносом предметов, осталось неясным. Министерство культуры требует охрану усовершенствовать, но средств выделяет мало либо не выделяет вовсе. И все это усовершенствование ложится грузом на музейный бюджет и без того не особенно щедрый.

Зельфира Трегулова ссылается на зарубежный опыт. Говорит, что там охрана более надежная и даже в некоторых случаях вооруженная. Боюсь, в данном случае это иллюзии. В крупнейших европейских музеях охрана вполне сопоставима с российской, а смотрители в залах от наших просто неотличимы. Да и происшествий там не меньше. Вот одно из последних. В технически оснащенном норвежском Осло из Музея Стернера в декабре 2018 года похищены 47 картин, из них 6 принадлежат самому известному национальному художнику Эдварду Мунку. А один из вариантов его картины «Крик» был украден в главном норвежском музее в 2004 году и найден случайно спустя три года.

Русский музей, едва не ставший потерпевшим в деле о краже Куинджи, тоже вписан в криминальную эпопею современности. В 1999 году из его экспозиции украли две работы Василия Перова.

В антикварном отделе ГУВД установили, что идея кражи родилась у двух джентльменов, специализировавшихся на ограблении ювелирных магазинов, во время случайного визита в музей. Они обратили внимание, что некоторые картины размещены близко к окну. В нерабочие часы музея они разбили стекло и срезали картины ножом. Спустя год полотна были обнаружены в одной из камер хранения на Варшавском вокзале.

Поэтому неудивительно, что на вопрос «Новой газеты» о перспективах дальнейшего сотрудничества с Третья­ковкой в службе безопасности Русского музея ответили, что не видят для этого препятствий, поскольку музеи делают для поддержания безопасности все, что могут. Но возможности их небезграничны, и во многом остается полагаться на судьбу.

Одно утешение: в последние годы налеты на музеи совершают отъявленные дилетанты. Кажется, профессионалы из этой сферы ушли вообще. То есть прогресс, несомненно, есть.

Конспирология

Происшествие с картиной Куинджи настолько абсурдно, что в голову сначала приходят только веселые версии. Например, можно вспомнить, что 27 января день рождения директора Федеральной службы войск национальной гвардии РФ Виктора Васильевича Золотова, бойцы которой с некоторых пор охраняют Третьяковскую галерею на входе в музей. И, похоже, с юбилеем поздравили генерала армии не только друзья, но и те, кому возраст 65 лет кажется отличным поводом уйти на пенсию, раз под небдительным оком Нацгвардии творятся такие безобразия. Разумеется, это лишь часть общего распада государства, в котором Третьяковская галерея повинна меньше других, но повод свести счеты — ​кому с охранником, кому с директором — ​действительно удобный. Но даже если это шутка не антидружеская, а политическая, то засевший за кулисами шутник все равно учитывал праздничную дату. 27 января день рождения Архипа Куинджи. Подарок, порученный сделать отмороженному наркоману, очень выразительный: украденный из музея Крым внятно зарифмован с Крымом, «украденным» у Украины.


источник

Театр одного свидетеля

Два дня, когда Нина Масляева, главный свидетель обвинения по делу «Седьмой студии», давала свои показания, войдут в историю процесса как образцово-показательные. Допрос ключевого персонажа судебного спектакля демонстрировал ангажированность его постановщиков на редкость убедительно.

Экономика проекта, которая открывалась за ответами Масляевой на вопросы защиты, ошеломляла. И — ​что с неотразимой убедительностью проявлялось помимо воли заинтересованных сторон — ​она строила, мутила и «заваривала» ее сугубо самостоятельно.

Главный бухгалтер «Седьмой студии» имела в Альфа-Банке корпоративную карточку, на которую перечислялись бюджетные деньги на проект. Лимит по ней был пятьсот тысяч в день. Кроме этого, она могла снимать госсредства по чекам. Тут лимита не было. Однако за все полученные лично ею в банке средства нужно было тщательно отчитываться. Расписывать траты, составлять подробные реестры — ​обременительная деятельность.

За первые годы работы Масляева сняла по карте больше 56 миллионов рублей, но все же при АНО «Седьмая студия» была создана сеть контор, которые занимались обналом.

«Зачем?» — ​спросил ее адвокат Дмитрий Харитонов. И Масляева пояснила: «Нужны были большие деньги. Проще было отправить какому-то знакомому обнальщику и написать «на спектакль»!» «Знакомым обнальщиком» стал давний и близкий друг Масляевой, индивидуальный предприниматель Синельников.

При обыске в ее квартире обнаружились интересные документы. В частности, готовый, с подписями и печатями, договор между ИП Синельников и «Седьмой студией». Изготовлен он был за месяц до того, как ее руководители вообще узнали о существовании этого персонажа. Что свидетельствует: Масляева с первых дней, как только ее позвали в проект, взялась выискивать пользу для своего дуэта. Услуги Синельникова стоили от 12 до 14% от любой суммы. Если сложить все операции, при которых безналичные средства превращались в пачки бумажных денег, привозимых Синельниковым Масляевой в сумках, получатся серьезные суммы. В итоге за годы сотрудничества Синельников и Педченко — ​другой добровольный «обнальщик» — ​не слабо поднялись на современном искусстве.

Главный бухгалтер «Седьмой студии» свои отчеты по событиям на «Платформе» рисовала как художник — ​свободно, с большой степенью условности. Маленький пример: в финансовом отчете по спектаклю «Сон в летнюю ночь» обнаружились авиабилеты Браззавиль–Москва–Браззавиль на шестерых, оформленные в фирме «Моско». И дело не в том, что связь Шекспира с танцорами из Конго стала режиссерским решением, а в том, что Масляева, не заморачиваясь, перепутала спектакли «Сон» и «Метаморфозы». Таких «условностей» множество. Это и понятно: события проекта Нина Леонидовна посетила за три года дважды, а на вопрос судьи Ирины Аккуратовой: «Вы сами себя озадачивали вопросом, было ли проведено мероприятие, или вам это было безразлично?» — ​Масляева ответила честно: «Мне это было безразлично». А позже, посреди допроса, обронила: «Все, что касается «Седьмой студии» и ее счетов, забыла как страшный сон…»

Итак, зарплата в конвертах, заниженные суммы в ведомостях, фиктивное кадровое расписание, обналичка в интересах тех, кто ею занимался, «нарисованные» отчеты о проводимых мероприятиях — ​всем этим распоряжалась Нина Масляева, но на допросе объясняла: ответственности она ни за что нести не может, потому что ее все время заставляли злые дяди-руководители.

Самая распространенная фраза в ее ответах «не помню». Ее спрашивают, как готовились акты по выполнению государственного контракта, она отвечает: «Я сейчас не могу вспомнить четко и ясно». Ее спрашивают, на основании каких документов, она отвечает: «Видимо, там были какие-то документы. Я ж вам сказала — ​не помню!» Она говорит, что произвольно дробила суммы в отчетах, что они составлялись фиктивно. На вопрос, почему суммы не сходятся, отвечает: «Какая-то причина была, я сейчас ее не могу вспомнить…» Спрашивают, как она показывала в отчетах Министерству расходы на чай и вафли или почти полмиллиона на уборку — ​не помнит. Приобреталось ли звуковое и световое оборудование, компьютеры, мебель — ​не помнит. На прямой вопрос — «Расходы были, но вы их не указывали?» — ​безмолвствует. Займы, кредиты, долговые обязательства, официальные отчеты все сегодня выглядит в ее голове и показаниях невероятной кашей. И чем чаще она произносит «не помню», тем острее ощущение мутного криминального кошмара.

После трех часов этих отпирательств адвокат Дмитрий Харитонов взрывается: «Конечно, как же вы можете нести ответственность, вы же, по вашим словам, вообще ничего не делали!»

А еще через несколько часов адвокат Ксения Карпинская проницательно замечает: «…отвечая на вопрос о вашей первой судимости в Брянске, вы сказали: во всем было виновато руководство, вас подставили. А в приговоре по вашему делу указано: «Полностью признала свою вину». Это вы что же — ​всегда во всем обвиняете руководство, а потом признаете свою вину и заключаете соглашение?» Судья адвоката осаживает.

Обвинители явно старались оградить Масляеву. Прокурор Олег Лавров то и дело вставал со словами «на свидетеля оказывается давление». Его напарница Игнатова мягко объясняла, почему не надо удовлетворять просьбы адвокатов о вещественных доказательствах, подшитых в томах дела. Судья Ирина Аккуратова очень бережно обращалась со свидетельницей. Она обрывала защитников, останавливала подсудимых, пресекала все попытки замотивировать вопросы. И много раз за день повторяла: «она уже на это ответила», «задавайте ваш вопрос», «не подсказывайте ответ свидетелю».

Впрочем, когда наступил ее черед спрашивать, она тут же задала вопрос в форме подсказки: «Известно ли вам о просьбах Серебренникова Вороновой, о личных просьбах на выдачу наличных средств на приобретение недвижимости?» Масляева смогла вспомнить один случай: Серебренников позвонил Вороновой, сказал, что ему нужно 300 тысяч. Воронова открыла сейф, положила их в конверт и ушла. К этим тремстам тысячам суд обращался еще не раз…

Когда адвокаты просили представить документы из дела, судья спрашивала: «Зачем?», а порой выдавала формулы отточенной содержательности: «То, что хочет установить защитник посредством предъявления, не может быть установлено посредством предъявления…»

На исходе второго дня адвокаты сделали солидарное заявление. Они попросили, чтобы свидетельница Масляева из-за нестыковок, противоречий и нарушений логики в своих показаниях находилась в зале на всем протяжении процесса в интересах установления истины.

Судья Ирина Аккуратова ходатайство защиты отвергла. Масляева тяжелой походкой с охранником и адвокатом покинула суд. Ее явление в судебном зале сгустило ощущение тяжелого морока «театрального дела», пометившего Год театра. И в то же время именно показания Нины Масляевой, на которую так надеялись следователи из СК РФ, уповали невидимые кукловоды этого процесса, дают основания для переквалификации дела и возврате его на доследование. Для этого нужно одно — ​примат справедливости.

P.S. Кирилл Серебренников, находясь под домашним арестом, нашел способ режиссировать оперы: выстраивать постановочную партитуру по оперному клавиру. Замечания для исполнителей наговаривает на видеокамеру. В Гамбургской опере сейчас начинаются репетиции «Набукко». Билеты на первые семь спектаклей проданы.

Прямая речь

Ксения Карпинская, адвокат Алексея Малобродского:

— Защита и обвиняемые в процессе не задали ни одного вопроса свидетелю Войкиной исключительно в силу того, что ее показания полностью подтверждают все, о чем говорили Серебренников и Малобродский, давая показания в суде. Свидетель Войкина подтвердила, что все наличные денежные средства, поступавшие в кассу АНО «Седьмая студия», подлежали строгому учету и выдавались исключительно для целей деятельности Проекта «Платформа». Денежные средства выдавались всем работавшим постоянно на проекте «Платформа» артистам, техникам, административному персоналу. Кроме того, наличные денежные средства выдавались в соответствии со сметами на каждое мероприятие — ​как для оплаты гонораров, так и для приобретения всего необходимого для производства и выпуска мероприятия.

Также она назвала фамилии сотрудников и примерные суммы выплат, подтвердила, что Малобродский никогда не работал в двух местах одновременно. Сообщила, что расходы на оплату сотрудников ежемесячно составляли не менее 1 500 000 рублей в месяц. Велся строгий учет денежных средств, переданных Масляевой в кассу «Седьмой студии».


источник