Меню

Gboot 0.9.1

Тестовый сайт

«Мы люди привыкшие»


Дзержинск, 1 июня
Фото: Елена СОРОКИНА / ТАСС

Днем 1 июня на военном заводе в Дзержинске прогремели два взрыва. Их слышали даже в некоторых районах Нижнего Новгорода — почти за 30 километров. Над городом поднялся высоченный гриб из дыма и пепла, а пугающе монотонный женский голос объявлял по громкоговорителям: «На производственном объединении «Кристалл» произошла нештатная ситуация. Угрозы населению нет. Просьба соблюдать спокойствие». Ударная волна побила окна в радиусе до трех километров. По последним данным, к медикам обратились 85 человек, но погибших, как утверждают власти, нет. Корреспондент «Новой газеты» Никита Гирин провел вечер в Дзержинске и поговорил с горожанами и директором завода.

Александр Меркин, уставший мужчина с гладким лицом и взъерошенными волосами, трижды за 10-минутную беседу отвлекается на входящие звонки: в Дзержинск на вертолете летит губернатор Нижегородской области. Меркин — депутат Гордумы от «Единой России» и врио исполнительного директора ГосНИИ «Кристалл».

— В 12 часов на предприятии взорвались два склада, где хранились взрывчатые вещества, — рассказывает мне Меркин в конторе соседнего завода имени Свердлова. — Был пожар, пожарные приехали вовремя, профессионально сработали. Угрозы населению, угрозы повторных взрывов нет.

— А что привело к первым?

— Это невозможно сейчас сказать. На складах не происходит никаких технологических операций. Там не ведутся никакие синтезы, никакие процессы по снаряжению. Чисто хранение. Что привело — будет разбираться уже Следственный комитет.

— Глядя на разрушения в городе, трудно поверить, что никто не погиб на самом заводе.

— Непосредственно на территории находились 97 человек. 28 человек — работники «Кристалла», 69 — работники ГосНИИмаш, это подрядная организация, которая занималась ремонтом инфраструктурной части завода. Всех мы вывели, всех досчитали, всех обзвонили. Некоторые обратились за помощью в медсанчасть. Двое получили повреждения средней тяжести, остальные — легкие, они были отпущены.

Меркин объясняет, что рабочие спаслись, потому что не находились рядом со складами — не положено. А те здания, в которых они были, защищены обваловками — насыпями, спроектированными «как раз для таких случаев».

— Я не знаю, кто во что верит, — раздраженно повторяет Меркин, — но к нашей великой удаче погибших нет.

Из гражданских построек сильнее всего досталось домам на ближайших к промзоне улицах: Красноармейской, Индустриальной, Горьковской, Ульянова. У магазина-склада «Светофор» выпал кусок стены.

Возле некоторых подъездов стоят группки жильцов. Обсуждают починку окон и свои перспективы в Дзержинске вообще.

— Еще раз такое случится — и нас уже не будет.

— У меня рама упала внутрь кухни, все разворотила, я даже поесть приготовить не могу.

— Нам надо молоко выдавать за вредную жизнь.

Власти и предприятие обещают оперативно вставить окна и компенсировать ущерб.

Татьяна торгует фруктами и овощами на Красноармейской под хлипким навесом из профнастила. Сегодня был ее первый день на этой работе.

— Ну, думаю, лето началось, все будет хорошо. Сыну сказала: «Скоро кроссовки тебе купим!» — прикуривая, ухмыляется продавщица. Ударной волной от второго взрыва ее сбило с ног.

— Вот так подхватило как-то и отбросило, — поводит Татьяна руками. — Мужчины меня подняли, и мы спрятались в соседнем магазине. Я психолог по образованию — в такие моменты понимаешь ценность жизни.

Днем на трассе М-7 в районе Дзержинска и на основных выездах движение было парализовано — казалось, что люди массово покидают город. Но Дзержинск быстро пришел в себя.

— Ну, чтоб вот так [сильно] — раньше не было, конечно, — говорит ипэшник Сергей, мужчина в красной майке и трениках, выгуливающий пинчера между пострадавших домов на Индустриальной. — Я сам там работал киповцем (наладчик контрольно-измерительных приборов. — Ред.), всякое бывало. А мать у меня в 1984 году погибла при взрыве. Семнадцать лет мне было. Так что мы люди привыкшие.

Дзержинск взрывами и пожарами не испугаешь

Население второго по величине города Нижегородской области Дзержинска — 230 тысяч человек. И, похоже, у местных жителей уже мог выработаться устойчивый иммунитет к пожарам и взрывам. Город, выросший из села Черное, в 1927 году переименованный в поселок Растяпино, а в 1929 году — в Дзержинск, буквально напичкан оборонными и химическими заводами, на которых регулярно что-то взрывается и горит. И не всегда техногенные аварии обходятся без жертв.

31 августа 2018 года на оборонном заводе им. Свердлова, специализирующемся на производстве взрывчатых веществ и уничтожении боеприпасов, во время утилизации мин произошел взрыв аммонала. Начался пожар. В огне погиб­ли пять человек. Еще семеро рабочих пострадали. После разбора завалов саперы обнаружили полторы сотни чудом не взорвавшихся мин.

Пострадавшие во время взрыва и пожара на заводе им. Свердлова еще находились в больницах, когда в городе произошло новое ЧП. На этот раз на предприятии «Карбохим», выпускающем антипригарные краски. 12 сентября 2018 года в результате пожара, вспыхнувшего после взрыва, один человек погиб, один — получил сильные химические ожоги.

Еще через три дня, 15 сентября, на заводе «Заря», выпускающем оборудование для предприятий нефтехимической промышленности, произошел пожар в одном из помещений. К счастью, никто не пострадал.

Осень и зиму город пережил без серьезных происшествий. А весной снова началась череда аварий и трагедий.

8 апреля обрушилась кровля на заводе «Химмаш». Погиб один рабочий.

10 апреля пожарные расчеты тушили огонь на заводе «Пластик». Обошлось без жертв.

Тогда же, в апреле, в областные сводки происшествий попал и завод «Кристалл». 4 апреля там произошел взрыв и пожар. К счастью, на том пожаре, разгоревшемся весной, никто не пострадал. Специалисты МЧС очень быстро установили, что ЧП произошло из-за нарушения мер противопожарной безопасности. Казалось бы, что на предприятии должны были предпринять меры, чтобы не допустить рецидива. Но в первый день лета тот же самый «Кристалл» попал уже на ленты информационных агентств страны. Потому что пожар, разгоревшийся на предприятии, оказался куда более масштабным и с куда большими последствиями.

Ирек МУРТАЗИН,
«Новая»


источник

Училки из вселенной Марвел


Фото автора

Здание с колоннами, выкрашенное ядовито-розовой краской, украшено громадной вывеской «Реальный гастроном». Внутри — ​местная колбаса из оленины, местный же, самый вкусный в области хлеб. Остальная снедь завозная, включая рыбные консервы под названием «За Родину!» и китайскую замороженную клюкву.

Клюквы на здешних болотах вдосталь и своей. Вокруг Ревды тундра, это почти самый центр Кольского полуострова, район компактного проживания коренного народа саами. Впрочем, в облике поселка ничего фольклорного нет. Облупившиеся дома тридцатых годов постройки со следами былой роскоши: резными фризами, колоннами да балкончиками и заколоченными окнами.

Градообразующее предприятие Ревды — ​Ловозерский ГОК, когда-то самый перспективный в регионе. Сейчас перспективы туманны. Строился он в советское время как планово убыточный, производит лопаритовый концентрат, который затем переправляется в Соликамск. Цена на продукт нестабильная, рынок сбыта узкий. В 2010 году Ревда вошла в составленный Минрегионразвития список из 27 находящихся в кризисе моногородов России.

Школы когда-то в поселке было две, сейчас одна. 20 лет назад в ней было полторы тысячи учеников, теперь чуть более 700. Стены школы щедро украшены автографами выпускников: «Выпуск‑89», «Сумасшедший 11 «Б»-98! 10 лет спустя», «11 «А» — ​крутой». Их никто и никогда не пытался закрасить и смыть. Традиции, так несхожей с обычным школьным пуританством, лет 30 — ​ее берегут и чтят, о чем с гордостью сообщают учителя. Самое крупное и яркое граффити — ​изображение космонавта: «11 «А»-2019». «Космический выпуск» — ​так назвали себя сами дети. Детей всего 12 — ​выпускной класс получился в этом году совсем маленьким. А вот у видео, которое сняли этим детям в подарок учителя, суммарно (на разных ресурсах) — ​за миллион просмотров. Разместив его в школьной группе в Сети, сельские педагоги проснулись знаменитыми.

— И что такого мы сделали? Мы ведь всегда так жили, всегда что-то делали для детей, — ​разводит руками литератор Ольга Идогова, она же Енот-Ракета из вселенной Марвел.

Видео, снятое за один день, — ​пародия на сразу две комикс-вселенные, Марвел и DC. Учителя в сделанных из подручных материалов костюмах супергероев танцуют и поют нечто невообразимое и уморительно смешное. Текст писали сами, снимал и монтировал учитель информатики, костюмы шили из того, что было, поэтому у корпулентного Доктора Стрэнджа на груди амулет из оленьей шерсти в качестве магического глаза Агамото, а не менее заметный Реактивный Енот облачен в спасательный жилет и управляется с муляжом автомата Калашникова. Предводитель этого педсовета — ​историк в костюме Железного человека.

Бум вокруг школьного видео случился, видимо, на фоне владивостокской истории с БДСМ-маскарадом на выпускном вечере. Только если там пошаливших школьников особо патриотичные деятели предлагают расстрелять, то здесь учителя-нонконформисты рвут шаблоны. Владивостокское видео в Ревде, кстати, не смотрели. Не до того, сейчас ЕГЭ. Гораздо интереснее то, что снимают собственные ученики. Потому что каждый — ​а их уже три — ​клип, выложенный педагогами в соцсети, это ответ на челленджи, предложенные учениками. Баттл, если хотите.

— Началось в 2017 году, когда наши ученики сняли ремейк песни «Грибов» «Тает лед», — ​говорит завуч Наталья Горбачева. — ​Мы же не могли им не ответить!

— Первый клип Марина Александровна придумала, она рэп написала и прочитала его, — ​добавляет Ольга Идогова.

Марина Александровна Достанко — ​директор. В учительском клипе на мотив «Грибов» она действительно читает рэп. В клипе есть все, что надо: и автобус, и облаченные в черное персонажи, и даже некто с лицом, закрытым балаклавой. Монтаж и съемки — ​снова учитель информатики, совсем молодой Павел Корепин. Учителя со смехом обсуждают, стоит ли отослать свое произведение в «Марвел» или на худой конец актеру Бенедикту Камбербетчу в твиттер. Узнает ли, мол, кинозвезда свой персонаж в исполнении школьного психолога из Ревды?

Психолог Ольга Александровна честно признается: кто такой Доктор Стрэндж — ​не знала, но коль досталась такая роль, то пришлось лопатить интернет. Оказалось, вполне приличный мужчина, да и доктор хороший.

— Весь вечер о нем читала, пришлось готовиться к роли, — ​иронизирует она сама над собой. — ​У меня, конечно, были сомнения, почему мы взяли героев комиксов, а не наших, российских, Колобка хотя бы. Но надо быть на одной волне с ребятами. Мы должны понимать, чем они живут.

Идею с комиксами действительно подали ученики: накануне выпуска сделали стенгазету, где самих себя изобразили в образе марвеловских персонажей.

Песню, которую на гуслях, найденных в школьных закромах, играет историк Евгений Харитонов, нашла педагог-организатор Ксения Правилова, самая юная в команде, выпускница этой же школы. В коллективе здесь много выпускников, своих. Как ни странно, отучившись, молодежь возвращается в Ревду, опровергая статус депрессивного поселка.

Звук записывали в шкафу. Одежда глушит посторонние звуки, поэтому именно так, запершись среди шуб и платьев, пишут на диктофон вокальные номера ревдинские звезды.

— Вчера иду на работу, встречаю маму девочки, которая лет 5 назад у нас выпускалась. Говорит, видела клип, молодцы, продолжайте! Идешь по поселку, где тебя и так все знают, здороваются, но сейчас видишь, что по-другому тебе улыбаются, — ​уже посмотрели, значит! — ​говорит учительница литературы. «Училки» — ​так они сами себя зовут без малейшего уничижения. Слово это здесь не ругательное.

— В школе сохраняются традиции. Прежде всего — ​традиция нормального отношения друг к другу. Нам всегда хотелось, чтоб мы были партнерами — ​учителя, ученики, родители. Мы строго требуем, мы учим, но нельзя превращаться в сухаря, иначе в школе работать будет нельзя, — ​говорит Ольга Идогова.

В коридоре расклеены портреты детей разных рас и национальностей. «Для всех земля одна», — ​написано на плакате. Стенгазеты, фотографии. Контрастом — ​два портрета на черном граните — ​ревдинские мальчишки, погибшие в Чечне в 95-м.

Сейчас в городе учатся 60 школьников из Луганска и Донецка, приехавших в 2014 году с первой волной переселенцев. Есть и педагог из числа беженцев, историк Татьяна Барановская. Она, кстати, тоже снялась в клипе.

— Мы сидим в кабинете, где только что сдавали ЕГЭ, под видеокамерой. Все школьные шкафчики опечатаны, парты пронумерованы. По сравнению с веселыми граффити на школьных стенах эта казенщина смотрится странно и чужеродно.

— Нам тоже кажется, что многое в этой атмосфере излишне строго, — ​вздыхает Марина Достанко. — ​Но если в первые годы внедрения ЕГЭ мы все бы вам сказали, что эта «угадайка» однозначно вредна, то сейчас плюсов в этом экзамене больше, чем минусов. Для наших детей. Потому что теперь ребята действительно могут после ревдинской школы поступить в любой вуз.

Контингент здесь сложный, от репутации «социально неблагополучной» отделаться школе трудно. Все эти улыбки, радость, клипы, стенгазеты — ​еще и способ уберечь детей от очередного привода в полицию. Еще один способ — ​заочный лицей МГУ, с которым сотрудничают учителя. Подростки могут дистанционно учиться в нем, не выезжая из поселка. А еще могут прийти к учителю и рассказать о своих горестях и радостях. Потому что учителю можно доверять, и ему точно не все равно. Впрочем, так — ​тепло и по-доброму — ​здесь было всегда, и при первом директоре Викторе Воронине, в честь которого названа школа. Не в честь Героя соцтруда, не в честь воина, не в честь революционера. А в память о педагоге.


источник

«Редакционная политика иногда до боли напоминает цензуру»


Фото с личной страницы Facebook

Глеб Черкасов с 2007 года работал в газете «Коммерсантъ», где в последнее время занимал пост заместителя главного редактора и отвечал за политический блок. В середине мая руководство его любимой газеты уволило авторов статьи о грядущем уходе Валентины Матвиенко из Совета Федерации. Черкасов понял, что у него «больше нет морального права давать задания», и написал заявление об уходе. В большом интервью специальному корреспонденту «Новой газеты» Илье АЗАРУ он рассказал, что сделал это уже в пятый раз, но раньше все-таки «терпел до хрена всего и ходил между струйками» ради талантливой молодежи в отделе политики.

— Это было твое желание не ждать две недели, положенные по трудовому кодексу?

— Я хотел, чтобы издательский дом получил возможность придумать, как ему организовать работу. Дело не только в отделе политики, хотя это и ключевой отдел, на мой взгляд.

Дело в том, что я выполнял довольно большое количество функций — от ведения номеров до организации лонгридов. Мне бы надо было кому-то передать эти дела. Плюс на моем личном участии держался ряд управленческих моделей. Я предложил издательскому дому [отработать] три недели, чтобы помочь подготовиться к новой эпохе. Руководство решило, что можно все сделать и раньше. Ну спасибо, это, в общем, недурно.

— То есть им переходный период не нужен?

— Они решили, что нужно сразу жить без нас. Ну вот живут. Дай бог.

— Ты считаешь, что сейчас в газете именно новая жизнь начнется?

— Я бы сказал так: я считаю, что для издательского дома, действительно, начнется новая жизнь, потому что традиция отдела, который был еще неделю назад на рабочем месте, не прерывалась либо с 1997 года, когда Вероника Куцылло начала его формировать заново, либо вообще с начала 90-х.

Никогда не было так, чтобы ушли все [корреспонденты и редакторы отдела]. В этом смысле то, что сейчас в отделе никого нет, — это возможность по-новому взглянуть на все: на тематику, на ньюсмейкеров.

— Но многие считают, что «Коммерсантъ» — это в первую очередь деловая газета, и раз журналисты отделов экономики и бизнеса не ушли, то и газета осталась той же.

— Деловая газета предполагает рассказ обо всех событиях деловому человеку, а бизнес-газетой «Коммерсантъ» никогда не был. Посмотрим, как теперь изменится аудитория.

Про роковую статью

— Ты же редактировал и сдавал ту самую заметку? Ты предполагал, что может произойти что-то подобное?

— Не предполагал. Я за последние годы сдавал большое количество текстов, которые могли вызвать куда большую шумиху и более жесткие последствия. Это же была история про возможные кадровые перемены, и написана она довольно спокойно. Мы туда еще не вписали, почему это происходит, потому что у нас не было доказательств.

Я ожидал, что моему руководству позвонит пара-тройка человек, будет немного шумно, последует, как обычно, опровержение, а потом мы сядем ждать, как оно будет на самом деле.

Конечно, если бы я мог обратиться к себе в тот вечер и сказать, что будет, то я эту заметку попросил бы еще раз проверить. Перенес бы ее еще на день. Можно было еще доказухи поискать, может быть.

— Главный редактор Владимир Желонкин заметку читал? У него не было замечаний?

— Главный редактор ее довольно внимательно изучил — он вообще подробно работает. Он поинтересовался, точно ли мы уверены [в написанном]. Я вел номер и сказал, что да.

Я и сам колебался, ставить ли заметку на центр — у нас ведь четыре материала [выводится] на первую полосу. Мы последние мастодонты, которые ставят туда несколько материалов. (Черкасов прерывается и, усмехнувшись, продолжает.) Все еще продолжаю говорить «мы».

— И долго еще будешь… Ну и потом пришли акционеры и сказали, что материал заказной?

— Ко мне, когда все началось, от акционера не приходили, потому что я был на Горном Алтае. Знаю, что вечером 23 апреля было совещание, на котором выяснилось, что эта заметка вызвала очень большое неудовольствие. Мы переписывались [с авторами], и я могу только гадать, что происходило, но накал был очень серьезный. Когда я вернулся, то поговорил с главредом, который подтвердил, что заметка вызывает вопросы.

— Писали, что у тебя была встреча с председателем совета директоров «Коммерсанта» Иваном Стрешинским, после которой ты взял три дня на урегулирование. В чем оно заключалось?

— У меня есть правило, которое касается не только Иванова и Сафронова, а всех людей, которые со мной работают. Если их увольняют, не донеся до меня убедительной мотивации, почему это надо сделать, то единственное, что я могу сделать, — это уволиться сам.

Я пояснил главреду это и то, что объявил о своей позиции отделу политики, на что его сотрудники сказали, что тогда уходят со мной вместе. Я решил, что у них взыграл азарт молодых авторов, хотя они уже по 10 лет работают. Я предложил им подумать и под это попросил три дня.

Источники из заметки я знаю и теоретически мог бы и сам их назвать [руководству], но парни мне сказали, что объявлять имена не будут. Я предложил им подумать, но они сказали, что у них уже было на это время. Тогда я передал главному редактору, что разглашения не будет, и все прошло быстро: во вторник их увольнение началось, в четверг закончилось.

— То есть им так и сказали: «Или сдаете источники, или уволены»?

— Им сказали, что вопрос будет урегулирован при сдаче источников. Но я не очень понимаю, как это можно было сделать. Вот есть подозрения, что два ключевых сотрудника не умеют работать, что пользуются непроверенными источниками. Окей, они сдали источники. Сразу все зацвело?

— Ну мы же понимаем, что не акционеры, а кто-то выше хотел выяснить, кто сливает информацию.

— Проблема утечек преследует нашу власть. Пусть [сами] находят и публично наказывают. Как показала практика, если ты хочешь избежать утечек, ты их избегаешь. Мы же избежали утечек про наш уход.

— Андрей Колесников в своем посте про увольнение вспомнил стандарты Леонида Милославского, где среди прочих есть пункт о том, что заметка не должна быть основана только на анонимных источниках.

— Пункт номер раз: я мог бы это и не комментировать, потому что у Колесникова я забанен довольно давно. Пункт номер два: автор этих заветов [бывший главный редактор «Коммерсанта»] Андрей Васильев. Пункт номер три: в комментариях к его посту есть Михаил Лукин, который дает [все нужные] пояснения…

— Ты же забанен!

— Ну мне же могут ее пересказать? [Эти правила] были написаны в 2000 году. Я никогда не слышал, что они действуют. И если можно вернуться в 2000 год по части работы журналистов, то я клянусь следовать этим правилам неукоснительно. Что касаемо работы с источниками информации, то мне казалось, что у Андрея Ивановича другая специализация. Он ведь скорее репортирует.

— Журналистов ведь обвиняют в заказном материале…

— Можно точную цитату? Я не видел, чтобы в паблике сказали, что за этот материал были заплачены деньги.

— Нет, в The Bell писали, что Стрешинскому «поступил сигнал», что публикация может быть «заказной».

— За 10 лет работы у меня не было ни разу сомнений в абсолютной честности моих журналистов. А обвинение в том, что человек берет взятки, легко запускается, но трудно снимается. Поэтому я бы не стал швыряться такими обвинениями.

— Насколько мы, работая с источниками, вообще можем быть уверены, что они говорят правду и не преследуют свою цель?

— Свою цель они преследуют всегда. Никогда мы не можем быть уверены и доверять нельзя никому. И надо как можно больше и энергичнее заниматься фактчекингом. Другой вопрос, что в нашей реальности все должно быть очень быстро, поэтому выдерживать [фактчекинг] довольно сложно, особенно в такой тонкой штуке, как назначения и увольнения.

— Когда в похожей ситуации почти вся команда ушла из «Ленты.ру», многие говорили нам, что нужно было остаться и бороться. Правильно ли оставить отдел каким-то новым, скорее всего, не самым лучшим журналистам?

— У меня не было никаких гарантий, что следующий текст, написанный любым моим сотрудником, не повлечет такого же эффекта. Тогда что? А теперь я надеюсь, что ничего подобного в истории «Коммерсанта» в ближайшее время не будет.

Что это хоровое уверение госпожи Матвиенко и акционеров, что никакого давления нет, придется подтверждать делом. Я очень надеюсь на то, что этот скандал создаст какую-то, пусть тонкую, но защиту для тех, кто остался, для очень достойных людей, каждый из которых делает очень много.

Про главреда Желонкина

— Ты сказал, что знаешь источники из заметки про Матвиенко, хотя ты и не автор. А ведь часть конфликта касалась того, что Желонкин хотел узнать, кто эти источники. Главному редактору вообще нельзя сообщать такую информацию или именно этому?

— Если бы вокруг этой истории сразу не началась накрутка, если бы не случилось «атомного взрыва», то, может, [он бы их узнал]. Желонкин все-таки работает в «Коммерсанте» довольно давно, и ребята могли с ним поговорить.

Но часто ли корреспондента, вылетающего в командировку с Путиным, разворачивают у трапа самолета? А с Сафроновым это случилось. Раз происходит такое, значит, происходит что-то необычное, и значит, все ведут себя необычно.

Вопрос в том, как построить рабочие отношения. Я же предлагал журналистам помощь в обсуждении, некий опыт у меня есть, да и человек я в целом приятный. Почему бы со мной не посоветоваться? А если прибегаешь и кричишь: «Откуда ты это взял, скажи, пожалуйста, пожалуйста, родной, скажи» — то получаешь отказ.

— У меня сложилось впечатление, что Желонкин с его бэкграундом — максимально неподходящий персонаж на должность главного редактора «Коммерсанта».

— В конце концов, Висенте Фиола, который сделал Бразилию чемпионом мира, никогда не играл в футбол.

— Как и Моуриньо.

— Но этот и тренировать-то не умеет… Я говорю о том, что Владимир Желонкин — вполне квалифицированный по части работы с информацией человек и вполне понимает, как и что устроено. Просто в нынешней системе координат, в которой живет, кстати, не только «Коммерсантъ», можно назначить главным редактором кого угодно.

Можно даже назначить самого что ни на есть твердого человека, но ему все равно придется вышаркиваться и находиться под постоянным давлением. Я работал при пяти главных редакторах, и когда происходила очередная смена главреда, то хоть и атеист, ходил и молился: «Только не меня! Пожалуйста, я не хочу». Я же представляю, какое бесконечное давление идет, а защищен ты только умением выворачиваться. Если бы я уволился с должности главреда, то было бы гораздо больше пострадавших.

— Желонкин работал в информагентстве РПЦ, полпредстве по ЦФО, на телеканале «Звезда». Ты сказал, что главреду нужно выворачиваться, а он-то, наверное, и не хотел.

— Я считаю, что нам по части информационной работы год с Желонкиным было проще, чем последний год с Сергеем Яковлевым. Потому что ряд моментов Желонкин решал сам, а Яковлеву надо было советоваться с тем же Желонкиным.

— Получить санкцию, что про это можно писать?

— Я всегда исходил из того, что писать мы обязаны, и заметка должна быть написана и представлена в редакционную систему. Автор должен написать о том, что Навальный призвал замутить свое «прекрасное» умное голосование, и собрать все комментарии, редактор отдела прочесть и задать вопросы, а мое дело — посмотреть и сказать, что мы ее ставим.

Потом могут начаться вопросы как от корректора, так и от Желонкина. В нынешней системе человек, который старается работать с информацией, долго не выдерживает, и от перемены слагаемых мало что меняется. А с каждым новым редактором поначалу становится легче, потому что у него еще нет этих постоянных звонков.

— То есть Желонкин на общем фоне — вообще неплохой главный редактор. Я-то думал, это кошмар какой-то, да и Арина Бородина говорила, что «из Желонкина такой же главный редактор, как из козла балерина».

— Арина Бородина свято убеждена, что главного редактора могут звать только Андреем Васильевым. Я считаю его одним из величайших главных редакторов в истории «Коммерсанта». Но он, наверное, не смог бы работать в «Коммерсанте» в 2019 году. Сейчас у нас главный редактор, который возможен в России 2019 года.

И мне чаще было проще найти общий язык с Желонкиным, чем с его предшественником Сергеем Яковлевым, с которым мы ментально были довольно близки. И я много раз видел, как редакции перерождались, когда им присылали главреда, которому было вообще плевать на все традиции. Желонкин про традиции хотя бы говорит, это часть его риторики. И я видел, как он какие-то вопросы решал.

— То есть вы его «смотрящим» от Усманова не называете, это полноценный главный редактор?

— Нет, но когда Желонкин был президентом издательского дома, то это было близко к тому, что мы можем называть представителем воли акционера. Все-таки я не очень люблю использовать непрофильную лексику.

— Неожиданные ответы, конечно.

— А чего ты ожидал? Ты же хотел правдивое интервью.

Про другие поводы уйти

— В последнее время время в «Коммерсанте» было немало случаев, когда можно было бы и уволиться. Например, только что случилось увольнение Марии Карпенко. Но никто не уволился, да и публично никто не возмущался.

— Мы отделом политики доказали, что когда мы не хотели чего-то вываливать на публику, то оно туда и не попадало. Кстати, с человеком, который слил запись [нашей беседы в отделе в день увольнения] «Медузе», я надеюсь еще познакомиться (Черкасов говорит угрожающим тоном).

После увольнения Карпенко у меня на столе лежало три заявления об уходе. Это история, как сейчас говорят в фейсбуке все идиоты мира, про мой «коллаборационизм» и неукротимость Маши Карпенко.

Когда у нее начались проблемы и ее уволили, я остановил на два дня ее увольнение, позвонил ей и предложил ставку в федеральном «Коммерсанте» и писать не про выборы губернатора Санкт-Петербурга, которые интересует всех, кроме жителей Санкт-Петербурга, а на федеральные темы. Мы давно плотно работали с Машей и хотели, чтобы она перебралась к нам, но она решила остаться в Санкт-Петербурге. Это была некая сделка, но я жалею, что тогда ее не уговорил.

— Да какая разница? Она бы все равно сейчас уже уволилась.

— (Пауза.) Возможно, хотя есть нюансы… Поскольку формально она была в питерской редакции, то на нее мое правило не распространялось.

— Что за формализм? Не важно, что происходит, но главное, что не в моем отделе?

— Нет, дело не в этом. Я жалею, что Маша не согласилась, ведь тогда все могло бы быть чуть по-другому. Но я уважаю это решение. Ее увольнение — это был, безусловно, тяжелый удар по внутреннему ощущению и по тому, как мы дальше могли работать. Какие еще поводы?

— Во-первых, старый повод из 2011 года с увольнением Максима Ковальского. Кстати, я твоей подписи не нашел под открытым письмом сотрудников «Коммерсанта» по этому поводу.

— Я никогда не подписываю коллективные письма, потому что не подписываю то, что не пишу. Максим Ковальский затем тщанием [экс-главреда «Коммерсанта» Михаила] Михайлина вернулся.

— На незначительную декоративную должность [креативного директора].

— Нас интересуют должности или влияние? Шашечки или ехать? Я тебя уверяю, что Максим очень много работал с онлайном, он работал с новостниками, рассказывал им, что и как, кучу придумывал всего. Он не имел доступа непосредственно к выпуску…

— Это то, что мог бы Желонкин, наверное, говорить, но ты?

— А что я должен рассказывать? То, что ты хочешь услышать?

— Я не в этом смысле. Я про то, что это синекура, а не реальное управление.

— Васильев, по-моему, на похоронах сказал, что Максим где-то и нарывался. Да, он где-то и нарывался.

Я же написал заявление об уходе, когда была история с корги Шувалова. У меня был отгул — теперь уже понятно, что когда меня нет, то обязательно происходит ****** [что-то внезапное], и с утра Навальный вывалил Шувалова. Тая (бывший корреспондент отдела политики Таисия Бекбулатова. — И.А.) прислала заметку, ее долго не ставили, а потом она и вовсе исчезла с сайта. Я посмотрел на это, написал заявление и отдал Яковлеву, потому что либо не надо было ее ставить, либо не надо было ее снимать. Но меня тогда коллективными усилиями отговорили.

— Еще ведь снимали с сайта заметку «Дворцовая ревизия».

— Тогда меня хотели уволить, это другой коленкор. Кстати, там и правда была ошибка, но представитель Володина позвонил не журналисту или редактору, а сразу главреду, а потом и выше… Вообще когда уходит заметка с сайта — это скандал, репутационный удар, но не повод увольняться.

— Еще я помню, что статья про Panama Papers не вышла в газете…

— За Panama Papers отвечал другой человек — [замглавреда по экономической политике] Дмитрий Бутрин. Он написал про это колонку, она вышла. После этого он сказал, что дальше продолжать про это писать не стоит, утверждая, что это ерунда. На следующий день вышли мощные РБК, а у нас не было ничего.

— Есть же теория, что Путин не читает интернет, поэтому в бумаге «Коммерсантъ» о многом не пишет, зато в интернете может позволить себе больше.

— Эту удивительную ерунду повторяют много-много лет. Путин, по моему ощущению, давным-давно читает дайджесты. Много раз [до меня] доносились раскаты грома именно по поводу интернета.

Про цензуру в «Коммерсанте»

— Ладно. Спрошу прямо: цензура есть в газете «Коммерсантъ»?

— Есть хитро выстроенная редакционная политика. Это я тебе говорю совершенно откровенно. Цензура запрещена конституцией. Но вообще эта хитро выстроенная редакционная политика иногда до боли напоминает цензуру.

Что-то написали и не опубликовали, такое бывает периодически. А еще можно создать такие условия, чтобы об этом просто не написали. И единственная возможность работать в этом случае — это обозначить условия, что ты об этом будешь писать все равно. Лакмусовой бумажкой считают деятельность Алексея Навального. И в последние годы про него пишут больше, чем раньше, потому что сотрудники отдела политики сказали, что это важный политический фактор и об этом надо писать больше.

— Так как работает этот похожий на цензуру механизм?

— Был бы четкий свод правил и каких-то примеров, то мне было бы не жалко [ответить]. Я не издеваюсь и не ухожу от вопроса, но что ты считаешь цензурой?

— Ну есть понимание, что нельзя писать про семью Путина, про его друзей, их бизнес.

— В «Коммерсанте» исторически и традиционно очень условная культура расследований. Даже если взять любые золотые времена, то расследования — это скорее исключение. «Коммерсантъ» — это заметки и интервью. Но с определенного момента, а я помню, что это вызывало сопротивление, мы начали ставить новости о таких [чужих] расследованиях.

— Ты только что сказал, что заметку про корги сняли.

— Это было в 2015 году, а после 2015 года таких случаев не было. Редакционная политика предполагает теми, кто ее толкует, очень разные варианты использования. Если ты главный редактор, то можешь считать, что редакционная политика — в том, что мы не пишем о неподтвержденных расследованиях.

Или если ты хочешь написать про то, что условный Ложкин провел расследование про какую-то важную штуку, обзвонив 50 человек и проверив кучу документов, то главный редактор не запрещает об этом писать, но говорит: «Хорошо, садись и проверь все, что он сделал. Вот тебе люди, вот тебе документы — проверяй». Ты говоришь: «Давайте сначала новость поставим, а потом я займусь», а тебе отвечают: «Нет, чего мы будем неподтвержденные новости ставить, проверь».

— Это гипотетический пример?

— Нет, вполне конкретный. Причем это использовалось раз шесть, но это было довольно давно. Потом решили, что мы делаем такие новости, потому что это часть общественной жизни и читатель должен знать.

То есть главный редактор — главный толкователь редакционной политики и главный жрец божества по имени «Коммерсантъ».

— А не Усманова?

— Главный редактор определяет редакционную политику, и он имеет право на некие свои взгляды. Например, Сергей Яковлев очень не любил заметки про коммунистов и орал: «Мы буржуазная газета, зачем мы про них пишем?» Я ему говорил, что, во-первых, КПРФ — очень буржуазная партия, и в ней состоят очень состоятельные люди, а не такие нищедралы, как мы с тобой, Серега, а во-вторых, это вторая партия в стране, и мы не можем про нее не писать.

— А Желонкин не любил заметки про Навального? Так можно все объяснить…

— Мы же писали про Навального! (Черкасов несколько теряет самообладание.) Какого ты хочешь объяснения? Чего ты хочешь? Тебе не интересна [правда], ты хочешь фантастическую историю о том, что за каждым компьютером сидел журналист, а за ним стоял человек, или о том, что на каждом компьютере стоит программа, которая сама удаляет [крамолу].

Но этого же нет! «Коммерсантъ» — это большой живой организм, в котором до хера инерции, предрассудков, энергетики и всего прочего. Общие правила в нем выглядят достаточно размытыми, поэтому все очень индивидуальненько.

Кроме того, есть некий идеальный мир, а есть текущий. Ты, наверное, знаешь, что всех главных редакторов собирают перед каждым посланием президента и рассказывают его содержание. Главные редактора возвращаются и начинают как-то готовиться к посланию, ведь это важно. А ты хоть раз слышал, чтобы кто-то рискнул и напечатал [его содержание заранее]?

— Нет.

— С чем это связано?

— С неформальными договоренностями?

— Которые чем являются?

— Цензурой?

— Конечно.

— Тогда мы любое эмбарго можем назвать цензурой. Amnesty International тоже заранее присылает доклады под эмбарго. По-моему, это не лучший пример.

— Так я тебе говорю про общую информационную составляющую, про атмосферу, про то, как все устроено в нашем богоспасаемом государстве.

— Но под цензурой мы понимаем то, что кто-то наверху недоволен, звонит Усманову, а тот главреду — с требованием снять эту заметку, уволить того человека, об этом не писать.

— Если звонят после выхода заметки, и она остается на месте, то это не цензура, а просто разнос мозга. Про «не писать» я не могу вспомнить ничего важного, о чем бы мы за последние два года не написали. Я такого не помню… Иногда переносили статьи с целью доработки, но они выходили через день-два.

— Но ведь Сафронов говорит на записи, что «не было никаких иллюзий по поводу невмешательства Усманова в редакционную политику». То есть вмешательство Усманова бывает?

— Спроси у Сафронова.

— Ну я у тебя спрашиваю.

— Я с Усмановым не разговаривал ни разу в жизни, и надеюсь, что это желание взаимно. Со времен встречи после увольнения Ковальского не было и общих встреч… Мне достаточно просто сказать, что Усманов в каком-то смысле явно интересуется тем, что пишет газета.

Но парадокс в том, что круг его интересов настолько широк и настолько не артикулирован, что трудно найти зону, в которой его нет. Но я думаю, что (говорит очень медленно)… Я не подбираю слова, а вспоминаю… Возможно, есть какие-то вещи, которые идут фоном, и ты на них не обращаешь внимания…

Не восприми это как кокетство или желание уйти от вопросов, но я по ряду направлений был не очень-то допущен к принятию решений. Например, про отдел бизнеса надо спрашивать не меня — я знаю как минимум один случай, когда заранее подготовленная полоса проходила с тяжелейшим боем, но запретов я не помню.

— Есть на медиарынке такое мнение, что «Коммерсантъ» в последние годы скурвился. Обычно говорят: «Ну с «Коммерсантом» понятно, там Усманов, газета уже не та». Плюс в последние годы уволилось немало важных людей.

— Кто?

— Ну Илья Барабанов, Олеся Герасименко, Тая, многие другие.

— (Перед ответом Черкасов просит выключить диктофон, и вообще так делает за интервью несколько раз.И.А.) Я бы посадил всю эту общественность почитать «Коммерсантъ» десяти-пятнадцатилетней давности. Не то чтобы тот был плох, а нынешний хорош, но есть разное время и разные обстоятельства. Ньюсмейкеры фильтруют базар — не только провластные, а местами и оппозиционные — и говорят так, будто насрали себе в носки от испуга. По-хорошему, газета должна написать, что ньюсмейкер говорит, насрав себе в носки, но у нас же нет подтверждений…

Во-вторых, про уходящих людей. Если бы я был совсем помпезным идиотом, то сказал бы, что терпел до хрена всего, отворачивался, ходил между струйками только потому, что видел невероятной силы генерацию очень талантливой молодежи, которая не просто собралась в одном месте, но и оказалась спаянной невероятной дружбой. Это то, что в футболе называется «взводом».

Как помпезный идиот я подумал, что моя задача, может, и состоит в том, чтобы прикрывать «взвод». Я поломался тогда, когда не просто один человек ушел, потому что его ******* [достали], а когда начали убивать «взвод». Выходит, моя миссия исчерпана.

— В телеграм-каналах пишут, что вы якобы давно решили создавать новое СМИ. Понятно, что это неправда, но в принципе вы думаете о новом проекте?

— «Младенца, родившегося на Руси, обмыв и покрестив, следует высечь со словами «не пиши, не пиши», — говорил Антон Чехов. Вот и про медиа — если можете не создавать, то не создавайте. У нас не было никакого плана, и если сейчас мне вдруг кто-то позвонит и скажет, что хочет дать нам денег на новое СМИ, то я попрошу этого человека как следует задуматься и ответить себе на вопрос: «На хрена тебе это надо, мил человек».

Я нахлебался уже достаточно много с людьми, которые затевали СМИ, не зная, зачем они это делают. У нас не было такой мысли, и мы точно не готовили запасной аэродром.

Илья Азар


источник

«Время идет. О нас забывают»


Фото автора

Пять месяцев назад, 31 декабря 2018 года, в Магнитогорске произошла трагедия, унесшая жизни 39 человек. В 6.02 по местному времени в десятиэтажном жилом доме № 164 по улице Карла Маркса произошел взрыв. Стены и перекрытия седьмого и восьмого подъездов рухнули. Спасти удалось лишь шесть человек.

Следователи сразу выдвинули основную версию произошедшего — ​«вспышка газа». «Вы знаете, как в целом в нашей стране обстоит дело с газовым оборудованием. Оно старое, оно часто нуждается в ремонте. С мая [2018 года] никто не заходил в квартиры в этом доме, и не все квартиры тогда исследовали», — ​говорил на оперативном совещании в Магнитогорске глава Следственного комитета Александр Бастрыкин.

1 января 2019 года, на следующий день после взрыва в доме, на той же улице Карла Маркса взорвалась маршрутная «Газель». В ней были найдены три тела. В тот же вечер издания Znak.com и 74.ру со ссылкой на собственные источники сообщили: взрыв в жилом доме мог быть терактом, а в маршрутке ​могли находиться террористы.

Так последний день 2018 года и первые дни 2019-го стали для Магнитогорска непрерывным кошмаром. Пока в одной части города хоронили людей, в другой силовики оцепляли целые кварталы, ходили по квартирам, спиливали двери и искали кого-то, не объясняя при этом — ​кого.

Власти всех рангов — ​от президента до мэра города — в те дни успокаивали магнитогорцев как могли. По 16 часов в сутки общался с людьми губернатор Борис Дубровский. Владимир Путин дал личное поручение расселить пострадавший от взрыва дом, и правительство РФ выделило на это 500 млн рублей. Еще 61 млн на помощь пострадавшим собрали всей страной. А еще были грузовики с одеждой и едой для пострадавших, были сотни волонтеров. Равнодушных не было.

Но прошло четыре с половиной месяца. Я позвонил знакомому в Магнитогорск справиться о делах и услышал: «Не дают нам новую квартиру. Не хотят нас переселять». Затем появилась скверная новость: жильцам разрушенного дома на Карла Маркса выставили счета за капремонт.

После взрыва прошло пять месяцев. Этого срока оказалось достаточно, чтобы о трагедии стали забывать. Чтобы жители дома начали терять надежду, что их не бросят. Пять месяцев официальное следствие не называет причину трагедии.

Но пять месяцев — ​еще не так много. Еще можно оживить память. И еще нельзя отмахнуться: «Это было давно».

Часть 1. Дом без выхода

Дорога на окраину

Большого дома № 164 нет. Ковш экскаватора еще в конце января разделил 12-подъездное здание на две части. Вместо разрушенных взрывом седьмого и восьмого подъездов — ​пустота. Двор перекопан. Гудит тяжелая техника, суетятся рабочие. Рядом с домом власти Челябинской области обещают разбить сквер — ​39 деревьев в память о погибших при взрыве. Здесь же хотят установить большую детскую площадку. Но не все жители хотят растить здесь своих детей.

Екатерина Ефимова встречает меня у пятого подъезда.

— Мы с дочкой уехали в первый же день, жителям пятого и шестого подъездов после взрыва не разрешали оставаться в своих квартирах — ​непонятно было, насколько подъезды устойчивы. К тому же психологически сложно. Я иногда слышу: «Почему не жить здесь дальше?» А как здесь жить, если я знала соседей [которые погибли], маленьких ребятишек видела.

Мы заходим в подъезд и поднимаемся по лестнице. На окне между этажами белой краской выведена надпись: «31.12.2018. За что???»

В следующем пролете — ​почтовые ящики со свежими квитанциями.

— Их принесли вчера. Все, кто не забрал, здесь не живут, — ​говорит Екатерина. Квитанции не забрали из половины почтовых ящиков.

Екатерина в доме на Карла Маркса тоже не живет, но и получить новую квартиру по программе расселения не может. Вынуждена арендовать.

— Моя проблема — ​это ипотека, — ​объясняет она. — ​Ипотечников расселять не хотят. В администрации говорят: сначала решите вопрос с кредитом, то есть с обременением, а потом приходите за компенсацией. Отправляют в банк. В банке предлагают единственный выход: заменить ипотеку на обычный потребительский кредит. Там еще автомобиль в залог отдать надо. Но что делать, я уже и на это согласна.

Ипотеку на однокомнатную квартиру на Карла Маркса Ефимова взяла 6 лет назад. «Своих» было 900 тысяч, 500 тысяч взяла в банке. Сейчас ее долг — ​175 тысяч рублей.

— Шесть лет назад эта квартира стоила 1 380 000, — ​рассказывает Екатерина. — ​А сейчас администрация готова мне дать за нее чуть больше миллиона. То есть меньше, чем стоила квартира, когда я ее покупала. Один квадратный метр в нашем доме оценили в 31 725 рублей. Я так понимаю, что брали просто среднюю стоимость жилья по городу, хотя этот дом находится в центре, где жилье всегда стоило дороже, чем в остальных районах. Я посчитала, что смогу купить на свою компенсацию… «однушку» на улице Зеленый Лог, на самой окраине города. И то — ​придется доплачивать: там 1 120 000 квартиры стоят.

— При этом если вы компенсацию берете, то квартира на Карла Маркса из вашей собственности выбывает? — ​уточняю я.

— Конечно. Нужно написать заявление, что мы дарим квартиру администрации. А потом в этот дом, насколько я понимаю, будут переселять людей из аварийного жилья.

Екатерина рассказывает, что на встречах с чиновниками жители дома неоднократно поднимали вопрос о пожертвованиях и о деньгах, которые выделило правительство России. В сумме — ​561 млн рублей.

— Об этом спрашивали и на встречах с замглавы города Юлием Элбакидзе. И когда [врио губернатора Челябинской области Алексей] Текслер приезжал. Они говорят, что «деньги пока есть, мы их распределяем». С этих денег платят нам аренду, детям, которые едут в санатории, лечение оплачивают. Ходит слух, что будут как-то еще распределять, но пока тишина.

Напоследок Екатерина добавляет:

— Когда стало известно, что нам будут платить компенсации, цены на жилье в нашем районе сразу подлетели. Все, кто продавал квартиры, подняли цены на 100 000 как минимум. Хотят заработать… Я с людьми разговариваю и вижу, что у них чувство того, что случилось, исчезает. Не у тех, кто в этом доме жил. У других. Понимание трагедии было в новогодние праздники. Но время идет, о нас забывают.

«Квартиру никто не пришел смотреть»

У семьи Яны Ворониной та же проблема — ​ипотека. Взяли в 2013 году. Трехкомнатная квартира на тот момент стоила 1 850 000 рублей. Банк дал 1 600 000.

— Ипотеку платили, маткапитал туда вложили, ремонт сами сделали: стены выровняли, окна поменяли, проводку, трубы, ванну — ​все сами. Собирались долго здесь жить, — ​рассказывает Яна. — ​Но после взрыва дети встают по ночам и плачут. Муж сказал: «Надо переезжать». Пошли в банк, сказали: нам президент разрешил переселиться, мы хотим переехать. Нам в ответ: «Нет. Дом признан пригодным. Хотите переехать — ​берите новую ипотеку».

От долга семья не отказывается. Воронины просят просто перенести ипотеку на другой объект.

— Но нам говорят. «Нельзя. Берите новую». А новая ипотека — ​это более высокий, чем у нас сейчас, процент. Это еще 15 лет платить. Здесь нам осталось шесть лет. Я не понимаю, почему одни люди могут переехать из этого дома, а те, у кого ипотека, этого права лишены.

Сосед Яны по подъезду Сергей Гущенский тоже продолжает жить в доме на Карла Маркса.

— Мы с семьей переезжать собрались еще до взрыва. Выставили квартиру на продажу, но найти покупателя не успели. После взрыва — ​как отрезало. Ни один человек за пять месяцев даже смотреть квартиру не пришел. Риелторы предлагают выкупить ее за 600 000 рублей. А мы в 2015 году за 1 200 000 покупали.

Гущенские решили приобрести новую квартиру по программе расселения дома. Но тут, по словам Сергея, «началась бюрократия».

— Одно заявление надо написать, другое, третье. Потом обнаружится какая-то ошибка — ​нужно заново начинать. Было, например, что у нас ребенка не учли в документах. И вот так мы с января пытаемся-пытаемся, но не можем переехать.

За время, пока семья Гущенских безуспешно оформляет документы, подобранная ими новая квартира подорожала на 100 000 рублей.

Не со всеми жителями дома мне удается встретиться. Многие оставляют жалобы в соцсетях.

«Мы до трагедии сделали ремонт в квартире на 200 000 рублей, поменяли мебель, двери, отделали балкон, — ​написала жительница шестого подъезда Ольга Носовец. — ​Наша квартира находится на третьем этаже прямо над аркой. После взрыва от ремонта ничего не осталось. Я обращалась в администрацию с вопросом, можем ли мы рассчитывать на компенсацию хотя бы за балкон и за двери, нам ответили: «Нет, так как ваш подъезд не пострадал, соответственно, и вы не пострадали».

«Жильцы сами решат, как распределить деньги»

Ответить на претензии жителей дома на Карла Маркса соглашается мэр Магнитогорска Сергей Бердников. Встречаемся в здании администрации города.

— Мы практически полностью расселили седьмой и восьмой подъезды, которые были разрушены взрывом. За исключением нескольких человек, с которыми решаем индивидуально: кто-то хочет в другой город переехать, кто-то хочет получить деньги, [а не альтернативное жилье].

Что касается остального дома, то ситуация сложная. Мы видим, что большая часть жителей не собирается переезжать (в ходе январского опроса 166 человек высказались «за» переезд, 195 — «против». — И.Ж.). Причем некоторые подают документы на переезд, а потом меняют свое решение. Все же у этого дома очень удобное местоположение: тут и все виды транспорта, и больницы, и школы, и садики. Это фактически центр города. А при переезде, возможно, придется поменять район. Потому что в этом районе жилье купить трудно: люди, [продававшие квартиры в районе Карла Маркса, 164], воспользовались случаем и подняли цены. Мы договорились с риелторами, что они не будут повышать цены на свои объекты и свои услуги. А с физлицами как договоришься? Мы обращались к ним через СМИ, что смогли — ​то сделали.

— Жители дома жалуются на размер компенсаций — 31725 рублей за метр. Именно из-за него, говорят, не могут переехать. Кто эту сумму установил?

— Стоимость квадратного метра устанавливалась Федеральным законом, исходя из средней цены по городу. В новых районах совершенно новые квартиры за 31 725 рублей за метр вполне можно купить.

— Много жалоб от людей с ипотекой. Они говорят, что администрация города отправляет их сначала решать вопросы с банком, снимать обременение. А банки навстречу идут очень неохотно. Может ли администрация города выступить посредником между людьми и банками и как-то решить эту проблему?

— На самом деле мы этим занимаемся, работаем с каждым банком и с каждым ипотечником. Кто-то, может быть, чего-то вам недоговаривает. На самом деле там, где это нужно, мы работаем. И я каждый день веду прием, люди могут прийти.

— Одна из жалоб, которую мне прислали, касалась неполучения компенсации за ремонт. Женщина из шестого подъезда говорит, что у нее после взрыва весь ремонт «поехал», и она не может получить потраченные на него 200000 рублей.

— Во-первых, не верьте на слово. Пусть она идет [на прием]. Во-вторых, такие жалобы есть. Но среди жалующихся есть люди, которые не собираются больше в доме жить. Тогда о каком ремонте речь? Я был в одной такой квартире, хозяева жаловались, что у них «полы ходят». Я спрашиваю: «Где у вас пол ходит?» Они: «Да нет, это так. Ну все равно же скрипит»… Это как «наживаться на холере». Шестой подъезд признан годным. Мы прошли по каждой квартире шестого подъезда. У кого есть последствия от взрыва — ​мы всем это дело закрываем. Но есть некоторые люди, которые говорят: «Да не надо мне ничего делать. Дайте деньги, я с ними уеду из этой квартиры». Но мы ж должны квартиру отремонтировать, а не поправить его финансовое положение.

— Но если человек перед трагедией вкладывался в квартиру, то он, получается, потерял эти деньги.

— Еще раз: 31 725 рублей — ​это средняя цена с ремонтом. У одних, может быть, ремонт на миллион сделан, а у других — ​нет никакого. Как вы это разграничите? Если вы начнете этим заниматься — ​не найдете золотой середины. А как вы хотите оценить ремонт?

— Возможно, по чекам…

— Ну по каким чекам, я вас умоляю. Компенсируется средняя цена жилья. Если у вас в золоте все было, почему вы решили, что надо компенсировать все это? Дом признан безопасным для проживания. Человек уезжает просто интуитивно: «Я не хочу здесь жить». У него выкупают квартиру по законно установленной цене. И это разумно.

— Довольно спорно на самом деле.

— А как вы хотите?

— Ну кто-то вкладывался в квартиру, а кто-то нет.

— Ну вкладывался и живи. Зачем уезжать-то?

— Люди собрали на нужды пострадавших 61 млн рублей. А 26 января правительство РФ распорядилось выделить еще 500 млн на расселение дома. Все жители, с кем я общался, спрашивали: почему не взять эти деньги и не купить желающим переехать новые квартиры?

— А что сейчас делается? Сейчас каждому покупается по квартире. 500 миллионов — ​это сумма на весь дом. Потратится из них 200 млн — ​хорошо, потратятся все 500 млн — ​тоже хорошо. Но опять же, по закону — ​31 725 рублей за квадратный метр. Не каждому по дому, а 31 725 рублей за квадратный метр.

— Из собранных людьми средств тоже будут оплачены квартиры?

— Нет. Из этих денег оплатили только погребение погибших и продолжаем оплачивать арендную плату тем, кто не живет в этом доме [но еще не нашел новое жилье]. Сегодня на этом счете остается около 50 млн рублей. В июне, как мы рассчитываем, жители сами определят, как распределить эти деньги. В первую очередь жители седьмого подъезда, где погибли люди. Планируем провести собрание, на котором люди сами проголосуют, как эти деньги поделить.

Часть 2. По следам

Спустя пять месяцев после трагедии в Магнитогорске не только не расселены жильцы пострадавшего от взрыва дома, но и нет ответа на один из главных вопросов: что стало причиной взрыва в доме и кто погиб 1 января в маршрутной «Газели»? Это был взрыв газа или теракт?

Сторонники версии о теракте утверждают, что дом не мог «сложиться» из-за взрыва газа: «Пострадала бы одна квартира, и все», — ​говорят они. Однако в январе сотрудники газовых служб рассказывали мне, что «сложиться» при взрыве газа подъезды все же могли: например, из-за перепланировок. Отсылали к трагическому случаю в Ижевске в 2017 году, где из-за взрыва газа рухнула целая секция девятиэтажного дома, «и никто не сомневался в причинах».

Сомнения в версии о теракте возникают и потому, что в ней — ​много пробелов и информации, которая так или иначе не нашла своего подтверждения. Например, не подтвердилась информация о том, что квартиру № 315 в доме на Карла Маркса за день до взрыва сдали мигрантам, которые якобы и могли устроить теракт. На самом деле ее сняла для своего сына жительница этого же дома Наталья. Не подтвердилась и информация о том, что дом обрушился в результате взрыва автомобиля под аркой. Был и ряд других нестыковок.

Спустя пять месяцев после трагедии новой информации в версии о теракте не прибавилось. И я решил проверить ее базовые постулаты:

  • К взрыву могут быть причастны жители Магнитогорска Махмуд Джумаев, Алишер Каимов и Альмир Абитов.
  • В городе планировалась целая серия взрывов, а одно из взрывных устройств обезвредили дворник и случайный прохожий.

Тихие парни

1 января 2019 года. После взрыва в маршрутной «Газели» силовики оцепили целый квартал в районе пересечения улиц Ленина и Марджани и пошли по домам. В одном из домов, по утверждению проекта Baza, жил Алишер Каимов. Он же якобы погиб в маршрутке.

Нахожу этот дом — ​№ 93 по улице Ленина. У подъезда курят двое мужчин.

— Вам когда-нибудь приходилось слышать об Алишере Каимове? — ​спрашиваю я.

— Да. Это мой сосед был, — ​говорит один из них.

Мужчина просит не называть его имени. Но соглашается провести к квартире, которую снимал Каимов.

— Я в тот день [1 января] пришел с работы. Я работал в праздники. Раз — ​ко мне в дверь стучатся фээсбэшники. Говорят: «Надо, чтобы ты был свидетелем». То есть понятым. Ну мы пошли в эту квартиру [№ 37]. А там уже пожарники, омоновцы, саперы. Они, короче, взломали дверь.

— Они при вас сломали дверь?

— Нет, не при мне. Они уже там были. Соседку туда подтянули и меня позвали. Проводили обыск при мне. Брали какие-то жидкости, порошки. Я не знаю, что за порошки: может, сахар, может, соль… Тщательно все обыскали, каждую подушку вспороли. Набрали полные пакеты. Меня спрашивают: «Ты его видел?» Ну видел, а что. Он же с табличкой не ходит: «Я террорист». Нормальный парняга. Тихий. «Здрасьте-здрасьте», и пошел к себе.

По словам соседа, к Алишеру Каимову действительно приходили в гости Махмуд Джумаев и Альмир Абитов: «Видел их. Ходили [с Каимовым] в магазин. Не общался».

— Вам известна дальнейшая судьба Каимова? Может быть, кто-то говорил, что его точно убили или, наоборот, что он живой?

— Да говорили-говорили. Но тут понимаешь, какая ***. Мне следователь сказал: будут репортеры приходить, ты там поаккуратней.

— Что изъяли в квартире?

— Жидкость автомобильную в канистре. На кухне нашли какие-то порошки: может, мука, может, гексоген — ​я не разбираюсь. Обрезки труб из-под ванной [достали]. Потом дверь заколотили, опечатали, а мне сказали расписаться. И ушли.

— Короче, жив Каимов или нет — непонятно?

— Кому знать надо, те знают. А мне лишний раз не надо… меня еще следователь напугал: ты, говорит, смотри с репортерами поаккуратней.

В 300 метрах от железнодорожного вокзала Магнитогорска жил другой человек, чье имя фигурирует в версии о теракте, — ​Махмуд Джумаев.

Супруга Махмуда Олеся Антоненкова в ответ на мои вопросы в «ВКонтакте» многозначительно сменила аватар, вместо своей фотографии поставив надпись: «Будешь много знать — ​расстроишься». И ничего отвечать не стала.

Я подхожу к пятиэтажке у ж/д вокзала. Из квартиры, по словам соседей, Олеся с детьми съехала вскоре после взрыва маршрутки.

— Но 1 января у нас здесь был обыск, — ​подтверждает соседка Джумаевых, попросившая не называть ее имени. — ​Была полиция.

Петли на двери в квартиру Джумае-вых — ​со свежей сваркой. Судя по всему, при обыске их срезали.

— Махмуд, — ​говорит соседка, — ​был тихий, спокойный. Жена на него почему-то часто ругалась, а он не отвечал. Я не верю, что он кого-то взорвал. Его самого, наверное, взорвали.

Чтобы выяснить еще хоть что-то о Махмуде, направляюсь на конечную остановку 31-го маршрута: Джумаев работал на нем водителем.

— Да, у нас были беседы со следователями после взрыва. Они приходили, каждого расспрашивали о нем, — ​подтверждает один из водителей. — ​Нам не говорили, погиб он или нет. Но мы с тех пор его не видели: как он 24 декабря последний раз вышел на маршрут, так потом и пропал.

Третий фигурант версии о теракте, Альмир Абитов, выходец из соседнего с Магнитогорском села Кирса. Село небольшое — ​16 улиц. Брат Альмира Руслан живет на самой окраине. Стучусь в ворота. Спустя две минуты Руслан открывает окно. Сначала не хочет говорить, но потом на несколько вопросов все же отвечает.

— Я не знаю, был мой брат в маршрутке или нет, потому что тела сильно обгорели.

— А ДНК-экспертиза ничего не установила (пробы забирали еще в январе. — И. Ж.)?

— Пока нет. Ничего нам не говорили.

— Но вы Альмира не видели с тех пор?

— Нет.

На другом конце села живет гражданская жена Альмира Абитова Валентина. У меня нет ее фотографии. Двери дома открывает рыжая девушка, выслушивает мой вопрос и тут же захлопывает дверь: «До свидания».

После общения с родственниками и соседями Махмуда Джумаева, Алишера Каимова и Альмира Абитова нельзя заключить, погибли они в маршрутке 1 января или остались живы и к взрывам в Магнитогорске не причастны. Понятно одно: после этих событий они исчезли, по их адресам действительно проводились обыски, а их родственники попали в поле зрения правоохранительных органов.

«В урне лежала бутылка с запалом и гайками»

Второе базовое утверждение в версии о теракте звучит так: в Магнитогорске планировалась целая серия взрывов. При этом сторонники этой версии приводят только один пример: якобы взрывное устройство было обнаружено в урне у ТЦ «Континент». И нашел его дворник по имени Салават.

Дворника у «Континента» жду начиная с шести утра. К семи часам к остановке у торгового центра подходит мужчина в синей робе, достает метлу и начинает подметать.

Подхожу к нему и представляюсь.

— Да, я нашел бутылку. Это правда. Это было первого числа [1 января], — ​рассказывает мужчина. — ​Она лежала в урне. Большая, пятилитровая примерно. Там были провода, четыре запала, внутри — ​гайки и порошок.

По словам Салавата, он легко определил, что бутылка — ​это взрывное устройство, потому что служил сапером на Тихоокеанском флоте.

— Я сначала пошел в соседний ларек «Фасоль». Говорю продавцу: вызывай полицию. Она вышла, посмотрела, говорит: «Я не буду звонить, потом таскать начнут [по допросам], зачем мне это?» Я сам позвонил 112. Там диспетчер начала расспрашивать: «Где вы живете? С кем живете?» Я выругался, говорю: «Какая вам разница? Здесь сейчас все взорвется».

Поговорив с диспетчером, Салават, по его словам, так и не понял, приедет ли полиция. В это время к нему подошел знакомый — ​Сергей. Сергея Салават характеризует так: «Выпивает. Не без этого».

— Он полез к телефону, который был примотан к бутылке. Обычный кнопочный телефон. Я говорю: «Ты с ума сошел?» А Серега за телефон взялся, дернул и вытащил его. Еще мы вытащили запалы, они находились в трубке от фейерверков.

После этого, по словам Салавата, он решил, что бомба обезврежена, положил бутылку в мешок с мусором и понес в контейнер — ​через дорогу от остановки. Но по пути мешок порвался от тяжести, и бутылку пришлось оставить в другой урне.

— А потом, когда я уже собрался домой уходить, мне позвонили из ОВД. Я сказал: «Приезжайте, все покажу». Но сначала приехал только один сержант, посмотрел и давай начальнику звонить. Приехал подполковник. Тоже посмотрел на бутылку: «Это, — ​говорит, — ​стиральный порошок». Я ему: «Вы мне лапшу на уши не вешайте, я сапером был, все понимаю». Ну и в итоге вызвали сюда пожарных, людей каких-то в бронежилетах с собаками и автоматами. Меня допрашивать начали. Потом отвезли на экспертизу ДНК. Бутылку тоже отвезли на экспертизу. Какое там вещество было, не знаю.

«Новая газета» 22 мая направила запрос в СК с просьбой предоставить информацию хотя бы о промежуточных результатах расследования взрывов в Магнитогорске. Из ведомства пришел ответ: «Вся допустимая информация о расследовании интересующего вас дела опубликована на сайте Следственного комитета. В связи с тем, что предварительное следствие продолжается, предоставление дополнительных данных противоречит положениям ст. 161 УПК РФ».

Часть 3. Мигрантский вопрос

Что точно изменилось в Магнитогорске спустя пять месяцев после трагедии, так это отношение к мигрантам. Не столько со стороны рядовых горожан, сколько со стороны силовиков. В январе СМИ активно писали о рейдах на «Зеленом» и Центральном рынках города, о проверках автотранспортных предприятий. В полиции происходящее называли «обычными профилактическими мероприятиями».

26 января «Новая» рассказала историю гражданина Кыргызстана Хуснидина Зайнабидинова, который заявил, что сотрудники спецслужб принуждали его взять на себя ответственность за взрыв в доме на Карла Маркса. Сам Хуснидин утверждал, что к нему применяли пытки, но впоследствии Басманный районный суд Москвы признал информацию о силовом давлении на Зайнабидинова не соответствующей действительности. Обвинений во взрыве дома ему не предъявили.

А 19 марта в Магнитогорске исчезли сразу два водителя маршруток: Юлдашходж Мойдинов и Фарход Ахмедов.

Мойдинов, как выяснилось, был задержан сотрудниками ФСБ.

С супругой Юлдашходжа Гульнарой мы встречаемся в съемной квартире на окраине Магнитогорска.

— Его задержали вечером, около 22 часов, когда он возвращался с работы. Задержали возле подъезда. Я не знала об этом: просто он не пришел домой. Начала его искать, увидела, что возле дома припаркована его машина. Обошла все дворы, не нашла. Позвонила в полицию. Они приехали, сфотографировали мой и его паспорта. Затем на следующий день раздался звонок. Звонил муж, сказал, что его задержали. Я спросила: «Это рейд? Тебя отпускают?» После взрыва ведь много стало рейдов. Он говорит: «Нет, мне подложили наркотики».

В отношении Юлдашходжа возбудили уголовное дело по ст. 228.1 УК РФ «Незаконный сбыт наркотиков». Сам он свое задержание описывает так: «Возле подъезда ко мне подбежали около 10 человек в масках, скрутили руки и уронили на землю. Я почувствовал, что кто-то лезет ко мне в карман, после чего на меня надели наручники, подняли с земли и втолкнули в подъезд. В подъезде с меня сняли наручники и потребовали, чтобы я все вытащил из карманов. Я обнаружил у себя полиэтиленовый пакет со светлым порошком. Данный сверток мне не принадлежал».

В постановлении и привлечении Мойдинова в качестве обвиняемого говорится, что в пакете было 56 граммов героина. При этом экспертиза, по словам родственников, не нашла в его крови следов употребления наркотика.

Уголовное дело против Мойдинова можно было бы считать рядовым, если бы он не был водителем маршрутки и если бы в тот же вечер не пропал еще один «маршруточник» — ​Фарход Ахмедов.

Семья Фархода от встречи отказалась. При этом известно, что до настоящего момента он не найден. В апреле, разговаривая с корреспондентом магнитогорского портала «Верстов.инфо», брат Фархода Айбек заявил, что исчезновение Ахмедова могло быть связано с тем, что он (цитата)«мог хорошо знать мужчин, погибших в сгоревшей «Газели». Тем более что он, как и погибший Махмуд Джумаев, когда-то работал на 31-м маршруте».

Раскол

Еще до поездки в Магнитогорск я задавал себе вопрос: как Махмуд Джумаев, Алишер Каимов и Альмир Абитов, если они были террористами, пришли к своим убеждениям? Все трое жили в Магнитогорске давно. У них были семьи, русские жены и дети с русскими именами. Они были хорошо интегрированы и до какого-то момента (точно не установлено) ходили в Соборную мечеть. А потом началось странное: молиться все трое стали на квартирах, и 1 января пропали.

Частично ответить на этот вопрос мне помог магнитогорский журналист Вячеслав Болкун. Он рассказал, что между мусульманами Магнитогорска произошел раскол: многие из них отказываются ходить в Соборную мечеть и слушать имама Рашида Латыпова.

С председателем Совета местной национально-культурной автономии татар Кадиминуром Тагировым встречаемся в его офисе.

— Раскол действительно существует. Татары и башкиры сегодня практически не ходят ни в Соборную, ни в Левобережную мечеть и вынуждены арендовать помещение для молитв.

Обе мечети, рассказывает Тагиров, контролируются имамом Рашидом Латыповым и его подчиненными.

— При Латыпове Соборная мечеть, на наш взгляд, перестала осуществлять свою религиозную функцию и превратилась в бизнес-проект. Прямо на территории мечети, а это порядка 6 гектаров, сейчас развернут авторынок. И руководство мечети, как мы считаем, сегодня занимается не проповедью, а коммерческой деятельностью. Имам Латыпов не читает намаз, не читает многие худбы. И выходцы с Кавказа или из Азии, приезжая сюда, начинают шарахаться от этой мечети. И молятся на стороне. Я думаю, что вот эти трое (Джумаев, Каимов и Абитов) могли прийти к своим убеждениям потому, что не смогли найти ответов в мечети.

По словам бывшего имама Левобережной мечети Ильяса Гафарова, для радикалов в Магнитогорске уже давно была создана благодатная почва.

— В 1994 году в город приезжал арабский проповедник Мохаммад Негр. Тогда мало кто имел полное представление о религии, и его проповеди были популярны. Как уже потом выяснилось, он исповедовал ваххабизм. И сейчас в Магнитогорске остается немало людей, кто воспринял его проповедь и кто продолжает проповедовать эту идею на квартирах.

Гафаров рассказывает, что, будучи имамом Левобережной мечети, он тоже замечал среди прихожан людей с радикальными настроениями.

— Но мы говорили с этими людьми, мы отвечали на их вопросы, мы держали ситуацию в руках и были уверены, что никто из них не пойдет проливать кровь.

Рядом с красивым белым зданием Соборной мечети с высоким минаретом действительно работает авторынок. Склад шин находится за забором самой мечети.

Рашида Латыпова в мечети нет, но нам удается поговорить по телефону.

— Я интервью не даю, — ​с ходу замечает он. — ​Никакого раскола в нашей общине нет. Есть люди, которые пытаются этот раскол создать, и они работают за деньги. Что касается Джумаева, Абитова и Каимова, то эти люди в мечеть не ходили, и ничего сказать я о них не могу (ранее в интервью порталу 74.ру знакомые пропавших мужчин говорили, что те ходили и в Соборную, и в Левобережную мечети. — И. Ж.).

* * *

Что стало причиной взрывов в Магнитогорске — ​пока до конца не ясно. Хотя версия о теракте уже не кажется конспирологической. Нет полной ясности и в ситуации с пострадавшими: мэр города, судя по всему, считает таковыми только жителей седьмого и восьмого подъездов. Сами жители дома считают, что пострадавшие — ​они все. Спустя пять месяцев после трагедии вопросов меньше не становится.


источник

Нехорошая квартира №64


Жизнь Виктора Зайцева стала невыносимой
Фото автора

В прошлом году, после окончательного вступления в силу пакета антитеррористических поправок Яровой, на миссионерство в России были наложены серьезные ограничения. Они, в частности, касаются чтения проповедей за пределами религиозных заведений и миссионерской деятельности в жилых помещениях. В ноябре того же года в Останкинский районный суд Москвы поступил иск о признании незаконной религиозной деятельности в коммунальной квартире на севере столицы. Это была попытка поставить точку в истории, берущей начало еще в 2016-м, когда комнату в упомянутой коммуналке приобрели супруги Агеевы, имеющие отношение к «Союзу Христиан» (Ассоциация христианских евангельских церквей.О. П.) и несущие свою веру в массы весьма своеобразным способом.

Другие две комнаты в той же квартире принадлежат Виктору Зайцеву, который за 43 года своей жизни адреса ни разу не менял. Где родился, там благополучно и проживал до недавних пор. Религиозно-активные соседи буквально за полгода сделали его жизнь настолько невыносимой, что Виктор вынужден был перебраться на съемную квартиру. Истовые прихожане и духовные песнопения были лишь малой частью того, что привнесли в жизнь своего соседа супруги Агеевы.

В обитель веры «на районе» я отправилась в воскресенье — ​день, когда здесь особенно людно. Пока высчитывала, в каком подъезде дома по улице Бориса Галушкина находится нужная квартира, меня обогнала женщина, весь облик которой не вызвал сомнений: мы идем в одно и то же место. Так и вышло. Поднявшись на этаж и поздоровавшись с человеком в пасторском одеянии, женщина направляется в его комнату. Около двух часов в квартире появляется мужчина лет шестидесяти — ​афроамериканец в добротном костюме. По тому, как уверенно он берет с полки тапочки, понятно — ​делает это не в первый раз. Мужчина тоже скрывается за основательной металлической дверью, такие обычно ставят на входе в квартиру, здесь же внушительная конструкция отделяет комнату для богослужений от прочего мира.

Это далеко не единственная странность квартиры № 64. Сразу поясню, что все описываемые ниже преобразования — ​дело рук новых жильцов. Итак: в коридоре две лампочки, у каждой свой выключатель. Канализационный стояк в ванной переварен таким образом, что насквозь поврежден вентиляционный короб. Коммунальные службы готовят акт, который обяжет авторов «модернизации» вернуть все в первозданный вид. То, что раньше было отдельным туалетом, превращено в склад рухляди — ​это ремонт, который Агеевы лишь начали. Задачи закончить не стоит. Кухня разделена ими на две половины, на своей они установили отдельную газовую плиту. Причем с вопиющими нарушениями. Мало того что метраж не позволяет этого, так с плитки еще и регулярно снимают (что тоже категорически запрещено) конфорки — ​чтобы сосед, не дай бог, не воспользовался. Газовая служба, приехавшая с проверкой, плиту просто отключила. На что Агеева отреагировала суровым обвинением, цитирую: «Вы на нас нападаете, кушать не даете. Получается, вам заплатили. Подозреваем, что ГБУ «Жилищник» в сговоре с рейдерами». Рейдером женщина считает своего соседа. А Зайцев если и рейдер, то какой-то пассивный. Ведь все эти «преобразования» осуществлялись без согласования с ним. Уж каких только переустройств не видели сотрудники ГБУ «Жилищник», но даже их проняло. Зайцеву от мест общего пользования, захваченных практически целиком, отщипнули самую малость со словами «вот твой участочек». После этого окончательно стало понятно, кто в доме хозяин.

Для полноты картины мне показали план будущего переустройства квартиры, нарисованный Агеевой и предъявленный соседу: все стены на рисунке сломаны, комнаты объединены. Если переустройство состоится, Виктор сможет попадать к себе только через территорию соседей.

При знакомстве Алена и Вячеслав Агеевы, обоим около пятидесяти, представляются как матушка и батюшка. Глава семьи заявляет, что служит людям уже 20 лет. О себе говорит: я — ​священник. На вопрос, какой церкви, отвечает: божьей, которая зарегистрирована в Минюсте. Когда журналисты интересуются, на каком основании в квартире расположилась религиозная организация, к делу подключается матушка, разъясняя, что никакая не организация, а группа — ​это разные вещи. «Группа эта, — ​продолжает Агеева, — ​волонтерская. Раньше «кормили бомжей за свой счет на вокзалах». А сейчас собирают пластиковые крышечки на добрые дела. Кроме этого, группа практикует регулярные воскресные богослужения и обращение в веру. Агеевы еще при заселении заявили, что с их пришествием на всех живущих рядом сойдет благодать. Первым «повезло» Виктору.

Когда душеспасительные беседы не привели к результату, Агеевы сменили тактику. В ход пошли провокации. Например, в Рождество они позвонили в полицию, сообщив, что в квартире после 23.00 незаконно находится посторонний человек без регистрации. Этим человеком была девушка Виктора, которую Агеевы прекрасно знали. Паре пришлось ехать в участок, писать объяснение, а праздник для них закончился, не успев начаться. Дальше на соседа посыпались обвинения в алкоголизме, наркомании, в торговле, хранении и даже изготовлении наркотиков. Заявления в полицию шли пачками. Участковый недоумевал: работает на своей территории 20 лет, но о Викторе, пока Агеевы сюда не въехали, ни разу не слышал.

«Лучше бы кришнаиты здесь поселились, — ​в сердцах говорит Виктор. — ​Они хотя бы не злые, с ними можно договориться». В минуты наивысшего духовного подъема матушка угрожает заселить в квартиру покаявшуюся паству из тюремного братства. А все, что остается Зайцеву, это подать в суд иск о клевете.

Адвокат Виктора фиксирует почти все встречи и так называемые переговоры на камеру. В первую очередь, для суда, уже понятно, что все идет к тому. Смотрим вместе кадры, на которых Виктор предлагает обсудить порядок пользования общей территорией и зафиксировать все это на бумаге официально. Матушка в ответ заявляет: «Никто тебе не даст ничего сделать, нас здесь семь человек будет, еще дочка с мужем приедут. Мы здесь останемся на всю оставшуюся жизнь! Наследовать будут не дети, а священники».

На сегодня усилиями Агеевых в квартире зарегистрированы уже пять человек, в том числе афроамериканец Джозеф (муж то ли духовной, то ли реальной сестры Агеевой. — ​О. П.) и его несовершеннолетний сын, которого, правда, никто не видел. Есть предположения, что именно Джозеф — ​основной спонсор религиозной группы. Виктор, довольно быстро поняв, куда идет дело, еще на старте предложил соседям продать квартиру и разъехаться. Агеевы согласились, но лишь через три года, чтобы сэкономить на налоге, комната досталась им по договору дарения. В июле этого года трехлетний срок истекает, да только и Агеевы уже «переобулись». В квартире они планируют остаться навсегда. Но готовы освободить комнату за соответствующую плату. Так и говорят: «Пусть Витя дает нам семь миллионов, и разойдемся».

При этом держатся Агеевы вовсе не за последнее. До духовного перерождения матушка Алена вполне успешно занималась предпринимательством в Тольятти, где, согласно данным Росреестра, имеет две квартиры. Одну в долевой собственности с матерью, другую в единоличном пользовании. Недвижимость есть у нее и в подмосковной Лобне: отдельная 40-метровая квартира в новом доме.

С принятием поправок, регламентирующих миссионерскую деятельность, у Виктора Зайцева появился реальный шанс разрешить ситуацию законным образом. И он подал заявление в суд, свидетелей регулярных богослужений на территории его жилища более чем достаточно. Что же в ответ предпринимают супруги Агеевы? А они активно зачищают пространство. Так, со страницы пастора в фейсбуке исчезает упоминание об экзорцизме, который он практиковал: соседи рассказывают, что регулярно к Агееву приходила мать с больным сыном, из которого пастор столь же регулярно изгонял дьявола. Изменился и адрес. Раньше на сайте «Союза Христиан» были указаны и телефон, и улица, и номер дома, а главное — ​квартиры, где проходят богослужения. Сейчас всего одна строчка: метро «ВДНХ», улица Бориса Галушкина.

Иск Виктора Зайцева о прекращении религиозной деятельности в отдельно взятой квартире Останкинским районным судом был полностью удовлетворен. Агеевы, естественно, подали апелляцию, которую по сложившейся практике в Мосгорсуде должны были рассмотреть не раньше чем через два месяца. Но именно в этом случае все произошло на удивление оперативно. Причем Зайцева и его защиту о заседании даже не уведомили. Лишь сообщили пост-фактум, что апелляция была удовлетворена. «Если Мосгорсуд отменяет решение Останкинского суда, то наступает правило первой инстанции, — ​поясняет адвокат Олег Царев. — ​Снова должен быть судебный процесс, должны выслушиваться обе стороны, исследоваться доказательства. Здесь ничего этого не было. Все рассмотрели в один день и без нашего участия».

При рассмотрении дела судья руководствовался следующей логикой: да, религиозную деятельность ведут, но ведь в отдельной комнате, а значит, ничьи права не нарушают и никому не мешают. Получается, что запрещенное на площади всей квартиры, может быть позволено на отдельном ее участке? Ну, а Зайцев, опять-таки в рамках этой логики, полтора года снимает квартиру, потратив на это уже полмиллиона, по каким-то своим соображениям. Ведь религиозные собрания, если верить все той же логике, мешать ему не могут. Успокаивает лишь одно: Мосгорсуд — ​не последняя инстанция. А значит, это еще не финал.

В интернете без особых проблем нахожу сразу несколько религиозных организаций, которые практикуют на дому. Например, на сайте церкви «Слово жизни» желающим принять у себя в квартире домашнюю группу необходимо заполнить анкету и указать ближайшую станцию метро. Здесь же размещена информация о том, что заседания подобных групп проходят по всей Москве.


источник

«Очень страшно, но это надо сделать»

В Вольске Саратовской области произошло вооруженное нападение на школу. 15-летний ученик седьмого класса Даниил П. попытался поджечь здание школы № 4 при помощи бутылок с горючей жидкостью и ударил топором в голову 12-летнюю Дарью К. Перед нападением подросток записал двадцатисекундный видеоролик, в котором сообщил, что ему «очень страшно, но это надо сделать»: «Я должен. Всем удачи. Надеюсь, все хорошо пройдет».

ЧП случилось утром во вторник. Семиклассник пронес в школьном рюкзаке топор и несколько бутылок с зажигательной смесью. Одну из них юноша бросил в кабинет математики, где находилась учительница, вторую — в соседний класс, но попал в дверь. По счастливой случайности пожара не произошло. Даниил выбежал на лестницу, где ему встретилась 12-летняя Дарья. Нападающий ударил девочку топором в голову.

По сведениям портала «Вольск.ру», П. сразу задержали другие ученики. По информации других СМИ, полиции понадобилось около часа, чтобы найти подростка. За это время он успел сделать еще одно видео на фоне церкви: «Молотов не загорелся, я чертовски провалился. Я не смог. Для меня это сложно — убийство человека. Я хочу принести свои глубочайшие извинения», — говорит юноша. По его словам, раненая девочка была ему незнакома.

Пострадавшую доставили в ЦРБ. По распоряжению региональных властей в райцентр была направлена бригада врачей из областной детской больницы, в том числе нейрохирург. Как сообщает пресс-служба губернатора, девочка находится в состоянии средней степени тяжести, ее готовят к перевозке в Саратов. В течение недели в регионе пройдет всеобщая проверка безопасности школ.

Семья Даниила живет в поселке Большевик. «Это рабочий район. Здесь находится градообразующее предприятие — цементный завод, на котором занята большая часть жителей. Поселок считается не самым благополучным местом в городе, в том числе по экологическим причинам, все здесь покрыто слоем цементной пыли», — рассказывает главный редактор издания «Про Вольск» Олег Журбенко. По сведениям издания, подросток состоит на учете в психоневрологическом диспансере из-за попытки суицида, совершенной в 13-летнем возрасте. В 2013 году мальчика задерживали за нецензурную брань в общественном месте, но на учет в комиссии по делам несовершеннолетних не ставили.

В соцсети «ВКонтакте» на имя Даниила П. зарегистрировано несколько страниц, не обновляющихся с 2015 года. В фотоальбомах большое место занимают картинки из компьютерных игр. Собственных фотографий подросток практически не размещал, исключение составляют снимки из черноморского оздоровительного лагеря, относящиеся к 2014 году. Юноша был зарегистрирован в группах любителей игр-стрелялок и комедийных телесериалов. Судя по соцсети, друзей у него было немного, однако на всех страницах Даниила в списке друзей встречается взрослый мужчина 1982 года рождения, страница которого наполнена порнографическим видео.

На официальном сайте школы № 4 о происшествии не говорится ни слова. На главной странице размещена информация об очередной годовщине «крымской весны», послание президента к Федеральному собранию и стратегия социально-экономического развития Саратовской области. В разделе, посвященном антитеррористической безопасности, отмечено, что перед началом учебного года был проведен «дополнительный инструктаж с сотрудниками, вахтером, сторожами с целью повышения бдительности», «ведется строгий пропускной режим и контроль за вносимыми (ввозимыми) на территорию грузами и предметами ручной клади».

В документах школы указано, что здание ее было построено в 1936 году. Эта же дата значится в графе «время проведения последнего капитального ремонта». Учебное заведение изначально было рассчитано на 950 человек. Сейчас здесь учатся 533 ребенка. В перечне персонала нет должности психолога.

Отметим, что весной прошлого года в Вольске произошло ЧП, в котором пострадала школьница. Ученица 9-го класса Алевтина стала жертвой избиения. Подростки в возрасте от 13 до 17 лет — учащиеся одной из школ, технологического колледжа и техникума агробизнеса — дважды нападали на нее, снимая происходящее на телефон. В первом случае Алевтину избили ногами три девушки. Во втором эпизоде принимали участие уже 12 человек. Пострадавшую поставили на колени и заставили вылизывать ботинки одной из мучительниц. Видео выложили в «ВКонтакте». Причиной издевательств были названы высказывания Алевтины в соцсети и ее состояние здоровья: по медицинским причинам девочка позже других детей пошла в школу и оказалась значительно старше одноклассниц, вызывая их насмешки.

Руководство технологического колледжа, комментируя ситуацию порталу Вольск.ру, выступило в защиту студентов, предположив, что «видео смонтировано». В отношении матерей десяти участников издевательств были составлены административные протоколы о неисполнении родительских обязанностей. В возбуждении уголовного дела было отказано за отсутствием состава преступления.

Пострадавшую девушку поместили для прохождения психологической реабилитации в региональный центр социальной помощи.


источник

Тру-ля-ля на сотню мегатонн

Концертный хор Санкт-Петербурга под руководством заслуженного артиста России Владимира Беглецова — давно известный и уважаемый петербургский музыкальный коллектив. Много лет он дает концерты в Исаакиевском соборе, одной из визитных карточек хора стали его ежегодные выступления в День снятия блокады Ленинграда: вечером этого дня перед входом в собор выстраивается большая очередь, сотни петербуржцев приходят на эти памятные и пронзительные концерты. И вытирают слезы под звуки «Прощай, любимый город» и «Слушай, Ленинград, я тебе спою задушевную песню свою…».

Финальную песню праздничного концерта 23 февраля этого года теперь слушают и обсуждают все соцсети и телезрители. Обычный для такого дня концерт с традиционным набором песен советского времени подходил к концу. После финальной песни, заявленной в программе, слушатели хлопали особенно горячо. Эти аплодисменты можно было воспринять как бисирование, дирижер снова встал за пульт, и хор исполнил песню, посвященную советской войне в Афганистане. Звучали слова о «черных тюльпанах», в которых отправляются гробы с погибшими солдатами.

Аплодисменты после ее исполнения были сдержанными, что вполне понятно — тема не располагала к веселью, тем более что страна только что отметила 30-летие окончания той страшной и бессмысленной бойни. Но то ли руководителю хора захотелось оживить обстановку, то ли он перепутал аудитории и обстоятельства, но Владимир Беглецов снова взмахнул палочкой и зазвучало разухабистое: «Тру-ля-ля да тру-ля-ля, все вокруг за три рубля, пополам гори земля неприятеля. И — на подводной лодочке с атомным моторчиком, да с десятком бомбочек под сотню мегатонн пересек Атлантику и зову наводчика: «Наводи, — говорю, — Петров, на город Вашингтон!» И снова: «Тру-ля-ля да тру-ля-ля, все вокруг за три рубля, пополам гори земля неприятеля…»

Самое «смешное» наступило потом — аудитория разразилась аплодисментами. То ли по инерции, то ли из чувства разухабистого патриотизма, так популярного в последние годы среди потребителей продуктов жизнедеятельности отечественного телевидения.

Сюжет тут же стал хитом просмотров в соцсетях. И как потом различные спикеры ни пытались «отмыть» исполнителя, заявляя, что песня, мол, старая, написанная Андреем Козловским в далекие и глухие советские времена, но изжога от этого тру-ля-ля до сих пор не проходит.

Как рассказал Юрий Мудров, директор музея Исаакиевский собор, афиша концерта была известна заранее, а произведения на бис всегда остаются на усмотрение руководителя хора.

— Мы заранее не знали, что прозвучит эта песня, — объяснил Мудров. — Что им пришло в голову — ума не приложу, пока руководитель хора на связь со мной не вышел. Поймите меня правильно — мы не цензура и не следственные органы, мы не ограничиваем хор и его руководителя в том, что исполнять, а что нет. И я, и мои коллеги в музее — мы против того, чтобы в стенах собора звучали слова, призывающие к раздору, к войне, и мы сейчас в полном недоумении. Мне очень обидно, что хор, входящий в состав музейного коллектива, устроил такое действие, из-за чего о соборе и музее стали говорить в таком негативном контексте.


источник

YouTube. Шутки кончились

«Я хочу принести свои искренние извинения всем, кого не оставила равнодушной или оскорбила моя позиция о пенсионной реформе… Мне не стоило утверждать что-либо, не разобравшись в важных нюансах проведения данной реформы, экономических и статистических данных».

Такого публичного извинения российский шоу-бизнес еще не видел. До сих пор звезды если и извинялись, то либо за «неподобающее поведение», либо за «глумление над историей». Просьба простить за мнение о пенсионной реформе явно выбивается из этого ряда. Извиняться пришлось суперпопулярному рэперу Василию Вакуленко (Басте), поддержавшему пенсионную реформу. И — ​что самое главное — ​не перед «влиятельными персонами», а перед обычными людьми, олицетворением которых выступил 27-летний видеоблогер Евгений Баженов, известный под псевдонимом BadComedian.

Баженов делает обзоры кино на YouTube. Он записал ролик с оценкой нового фильма Басты «Клубаре», однако, в отличие от остальных обзоров, пользователи в комментариях начали обсуждать не саму ленту, а комментарий от Баженова. В нем BadComedian с цифрами Росстата в руках доказывает ангажированность пропаганды относительно полезности пенсионной реформы для людей. В подобной пропаганде помимо политиков был замечен и Вакуленко. После разговора с Баженовым он решил реформу больше не поддерживать.

Извинения популярного рэпера — ​триумф BadComedian, и далеко не единственный. В этот раз речь шла совсем не о кино, а исключительно о политике.

Корреспонденты «Новой» проследили, как Баженов стал влиятельной медиафигурой, с мнением которого — ​в том числе по политическим вопросам — ​приходится считаться.

Все смешно, но деды воевали

Канал BadComedian появился на YouTube в тот момент, когда Евгений Баженов учился на третьем курсе факультета коммерции и маркетинга Российского государственного торгово-экономического университета (здесь он защитил диплом по теме вирусных видео). Первые его обзоры не отличались высоким качеством: это было обсуждение фильмов вроде «Индийский кошмар на улице Вязов», русский «Кошмар на улице Вязов» или трэшевый «Геи-ниггеры из далекого космоса». К четвертому полноценному обзору BadComedian нашел свою главную фишку: в комментарии для «Новой» кинокритик Антон Долин называет это правильно выбранной интонацией.

Баженов сделал обзор фильма «Искатели сокровищ» с актером Александром Невским (Курицыным) в главной роли. В этом обзоре BadComedian впервые широко применяет метод, который можно охарактеризовать как максимальное высмеивание. Каждый сценарный, режиссерский, актерский ляп Баженов доводит до абсурда за счет создания или применения уже имеющихся интернет-мемов. С подачи Баженова сочетание кадра из фильма и сопутствующего мема стало крылатым в социальных сетях, что придало обзорам «вирусность» и спровоцировало резкий рост аудитории. BadComedian заключает свой первый контракт с сервисом видеоконтента Caramba TV и получает символические суммы (от 5 до 20 тысяч рублей) за свои обзоры.

Кульминацией первого сезона BadComedian стал комментарий к фильму Никиты Михалкова «Утомленные солнцем. Предстояние». В течение 30 минут Баженов методично уничтожает сюжет фильма, и делает это совершенно серьезно, без стеба. Тема Великой Отечественной войны, как и советского прошлого, в принципе для Баженова становится «неприкосновенной». Любые художественные допущения в фильме Михалкова, от макания Сталина головой в торт (пусть и во сне) до испражняющегося на лету на головы советских жителей пилота немецкого бомбардировщика, воспринимаются Баженовым как кощунство. Мнение о советском прошлом и о войне у маркетолога Баженова в этот момент совпало с общим пропагандистским трендом.

Спустя год Баженов повторит эту же схему, выпустив обзор на «Утомленные солнцем. Цитадель». Суммарно два обзора набрали 13 миллионов просмотров — ​хорошие цифры для русскоязычного YouTube образца 2012–2013 годов. Сам Никита Михалков через 6 лет в интервью Юрию Дудю назовет BadComedian «очень талантливым парнем», но конкретно в отношении обзоров добавит, что Баженов «ни хера не понял».

Битва с российским кино

К 2016 году число подписчиков канала Баженова перевалило за миллион, летом 2018 года — ​за три миллиона.

«Мне кажется, основная аудитория BadComedian — ​люди, которые верят, как в догму, в то, что русское кино чудовищно, и даже Федя Бондарчук не прикольный чувак, — ​говорит Антон Долин. — ​И должен быть некий «киллер», который честно об этом скажет как можно в более жестких выражениях и превратит в отдельное развлечение высмеивание этого кино. Понятное дело, что в эту парадигму не включается ни возможный серьезный анализ фильма, ни тем более анализ с попыткой рассмотреть и положительные стороны тоже. Вообще мне кажется, что основная аудитория BadComedian — ​не те люди, которые ходят в кино, по крайней мере, не те люди, которые ходят в кино на российские фильмы. Они знают эти фильмы по его выпускам и, в общем, даже считают это доблестью, что они не ходили на сам фильм, не принесли туда свои кровные деньги».

В 2013–2014 годах влияние канала BadComedian продолжает расти. Баженова продолжает беспокоить «историческая правда о Второй мировой войне», и он выпускает свой единственный обзор компьютерной игры. Речь идет о Company of Heroes 2, которую блогер назвал «Игрой от нацистов». В этой псевдоисторической стратегии, изданной компанией Sega, антагонистами выступают советские войска, показанные абсолютно кровожадными, подлыми и действующими наперекор логике: одна из миссий, к примеру, предполагает сожжение игроком домов с мирными жителями. Баженов выжал из этого максимум: он перевел свой обзор на английский язык (опять-таки единственный раз), к теме быстро подключилось российское телевидение, и продажи игры в России в итоге пообещали остановить.

Баженов начинает получать первые «страйки» — ​то есть предупреждения на YouTube от недовольных обзорами людей. Одним из авторов жалобы был актер Михаил Галустян, другим — ​компания Enjoy Movies, основатель которой Сарик Андреасян поссорился с BadComedian из-за фильма «Быстрее, чем кролики». Баженов высказался о комедии хорошо, а в качестве примера плохих комедий привел фильм Андреасяна «Друзья друзей». Enjoy Movies добились блокировки нескольких видеофайлов на каналах Баженова, после чего тот записал ролик, в котором намекнул на то, что канал в итоге может быть закрыт. Тогда-то и выяснилось, что в защиту BadComedian готова подняться его аудитория, которая наставила на «Кинопоиске» «единиц» фильмам Enjoy Movies.

Компания достаточно быстро отозвала свои жалобы. Сейчас Сарик Андреасян вспоминает о происходящем как о казусе. «Страйк» в YouTube отправили юристы, я был не в курсе. Так как он использовал кадры из фильма без разрешения, юристы это сделали, даже не понимая, кто такой BadComedian. Потом люди стали обращаться ко мне: зачем вы так поступили? Я вообще в это время был в другой стране, даже не понял, что произошло. У нас в тот момент было 12 часов разницы, и я проснулся и понял, что меня ненавидит весь интернет, а я не понимаю, из-за чего. Я попросил разблокировать — ​вот и вся история», — ​объясняет Андреасян «Новой».

«Эксперимент, очевидно, неудачный»

После прекращения сотрудничества с «Карамба ТВ» Баженов открывает ИП, занимающееся созданием видеоконтента. Первое время бизнес не приносил прибыли, так что значительную часть заработков составляли доходы от концертов в так называемом BadTour — ​под этим названием подразумеваются поездки со стендап-выступлениями по России и странам СНГ. Позже Баженов запустил сбор пожертвований: любой желающий может перечислить блогеру деньги, если ему понравились обзоры. В среднем по итогам каждого обзора жертвуют чуть больше 1000 человек, речь идет о «сотнях рублей» с каждого.

Некоторые деньги приносит встроенная реклама на YouTube, однако размер этих доходов нельзя назвать стабильным. «Мне регулярно поступают предложения прорекламировать что-то в своих обзорах. Я не против, но пока не было ничего такого, что я сам бы хотел потом носить или использовать, — ​говорит Баженов. — ​Еще я всегда был фанатом техники Sony, и компания выдала мне камеру для съемок с условием, что я размещу ссылку на технические характеристики на своих страницах. Камера дорогая, но наши взаимоотношения рекламными не назовешь: для Sony это, скорее, просто имиджевая история, что один из популярных людей на YouTube снимает обзоры с помощью их оборудования».

Деньги, которые сейчас получает Баженов, по его собственным словам, покрывают расходы на создание обзоров. Журнал РБК в 2018 году оценивал доходы канала BadComedian в диапазоне от 100 тысяч рублей за донаты и от 50 тысяч рублей за 1 миллион просмотров (в среднем каждый обзор набирает минимум 4–5 миллионов просмотров). Баженов о своих нынешних заработках предпочитает не говорить, а в интервью Юрию Дудю скромно заявил, что ему достаточно «тысяч 40 рублей» в месяц.

В последние годы Баженов сместил акцент на связь между содержанием фильма и суммой потраченных на него денег. Учитывая, что значительная часть фильмов в России снимается на деньги от государственного Фонда кино, — ​BadComedian фактически занялся критикой бюджетных трат. Важным этапом в жизни канала стал обзор фильма «Кавказская пленница!» (ремейк фильма Леонида Гайдая). После совершенно уничижительных характеристик Баженова вроде «Это эпитафия карьере всех участвующих» или «Технологии сделали шаг вперед, российское кино сделало надгробие» и личного обращения к Владимиру Мединскому в Минкульте пообещали, что больше денег режиссеру «Кавказской пленницы!» Максиму Воронкову никто не даст. С тех пор Воронков не снял ни одной картины, а рейтинг его фильмов на «Кинопоиске» — ​один из самых низких.

Баженов, впрочем, считает, что критиковать нужно «всю систему». «Личности мало на что влияют, здесь дело в системе. Нельзя говорить, что во всех бедах российского кино виноват, например, Андреасян. Это ведь не так. Кинематограф не изменится, пока есть существующая схема [распределения денег] от Фонда кино и Минкульта», — ​объясняет смысл своей борьбы Баженов.

Еще одна веха — ​обзор фильма «Взломать блогеров», выпущенный в «пакете экспериментальных фильмов» Тимура Бекмамбетова, выступившего в качестве продюсера. Обзор посмотрели 12 миллионов раз, в кино на него сходила 21 тысяча человек. Фильм представляет собой захват видео с экрана компьютера, на котором три известных в молодежной среде блогера — ​Саша Спилберг, Марьяна Ро и Иван Гай — ​борются с эмодзи в форме смайлика. Баженов в ходе обзора смог доказать, что средства, выделенные на фильм (600 тысяч долларов от Фонда кино), использовались впустую, поскольку он «за 2000 рублей смог создать такую же графику».

После выхода обзора Минкульт начал проверку, а Владимир Мединский пообещал тщательнее подходить к вопросу финансирования кинопроектов. Директор Фонда кино Антон Малышев лишь смог сказать, что «эксперимент, очевидно, неудачный» — ​и это стало еще одним сквозным мемом Баженова.

Главное — ​не лезть в геополитику

«Мне нравится творчество BadComedian как минимум потому, что столь едкая сатира — ​в это хочется верить! — ​приучает российских кинематографистов к минимальной производственной дисциплине. Потому что он высмеивает те недостатки сценария, продакшна и актерской игры, которых всегда можно избежать, если относиться к своей работе ответственно, а к зрителю — ​с уважением», — ​говорит «Новой» кинокритик Егор Москвитин. У Антона Долина несколько другой взгляд: «Мне кажется, что BadComedian совершенно не ставит своей задачей сделать профессиональный анализ, наоборот, его оценочность и эмоциональность являются сильными сторонами обзоров. Он своего рода комический артист, стендапер, который сделал способом заработка глумление над русским кино, часто справедливое, а часто нет».

В 2017–2018 годах в обзорах Евгения Баженова начинает звучать новая интонация, хотя сам он такие изменения отрицает. BadComedian становится общественным деятелем.

В том же обзоре на «Клубаре» помимо обсуждения пенсионной реформы BadComedian одним скетчем жестко проходится по многим последним думским инициативам, включая законопроекты о фейк-ньюз и наказании за неуважительные высказывания в адрес власти. В обзоре фильма «Временные трудности» рассказчик отправляет явно лгущего главного героя в «Госдуму». В следующем кадре показан фрагмент трансляции с заседания Совфеда, на котором министр труда и соцзащиты Максим Топилин говорит о «беспрецедентном росте зарплат».

При этом с любыми заявлениями Баженова приходится считаться: у него около 5 миллионов подписчиков, его ролики посмотрели больше 600 миллионов раз. По силе воздействия он сравним с Алексеем Навальным, только его аудитория куда разнообразнее. Государству надо было очень постараться, чтобы человек, ностальгирующий по советской жизни, стал его критиком.

Баженов говорит, что нынешний политический режим — ​прямое следствие ельцинских лет, к которым у него стойкая неприязнь. Особенно четко это было артикулировано в обзоре фильма «Черновик»: «Мы поняли, что всю историю России всегда было плохо. За исключением периода правления Николая II, всегда были грязища, говнище, мучения. А потом пришел «Борис-креститель» и всех освободил. И сейчас мы живем в стране под предводительством прямых продолжателей дел Ельцина». Правда, и высмеивать первых лиц государства BadComedian не спешит, объясняя это тем, что «близко с этой темой не соприкасается». «То, с чем я соприкасался — ​ЕГЭ, пенсионная реформа (она напрямую коснулась моих родных), законопроект об оскорблении власти, — ​по большому счету, я против этого всего, — ​говорит Баженов. — ​А в геополитику я не лезу».

Единственный случай, когда BadComedian все-таки сталкивался с геополитикой, касался российско-украинских отношений и связан был с обзором фильма «Крым». Правильнее, однако, будет сказать, что в данном случае Баженов высмеивал госпропаганду, которая очень неумело объяснила свои действия в 2014 году с художественной точки зрения (обзор родил мем-цитату из фильма: «Да ладно?!» — ​«Фигадно!»). При этом сам Баженов не против пропаганды вообще, что неудивительно, а против ее глупейших проявлений. «Хочу еще сделать обзор на украинский фильм «Гвардия», который прямо очень смешной с точки зрения пропаганды, — ​рассказывает BadComedian. — ​Не хотелось бы, конечно, чтобы после этого мне куда-нибудь закрыли въезд, но это настолько бездарно сделанная пропаганда. Как в принципе и «Крым».

Отповедь клеветникам

Вершина творчества BadComedian на данный момент — ​обзор фильма «Движение вверх», который идет два с половиной часа, а Баженов на полную катушку использует все имеющиеся у него преимущества. Он разбирает с помощью воспоминаний участников Олимпиады в Мюнхене недостатки сюжета, находит аналогии с американским фильмом «Чудо», а скетчами откровенно глумится над режиссером Антоном Мегердичевым, который вместо реалистичного фильма снял безвкусную и нелогичную, с точки зрения Баженова, картину, оскорбляющую реальных прототипов.

Сам обзор спровоцировал скандал: меньше чем за сутки он набрал миллион просмотров (сейчас — ​14 миллионов), разгневанные фанаты BadComedian пришли на сайт «Кинопоиска» и массовым выставлением низких оценок выбили фильм из топ‑250 лучших фильмов за всю историю. Сын тренера Владимира Кондрашина — ​в картине его играет Владимир Машков, обогативший собрание мемов фразой «За себя и за Сашку!», — ​публично поблагодарил Баженова за «отповедь клеветникам». За несколько месяцев до этого вдовы баскетболистов проиграли суд с создателями фильма, поэтому публичная поддержка со стороны известного блогера и его аудитории выглядела в данном случае «утешительным призом»: значит, правда на их стороне.

«Я не смотрел до конца обзор, посмотрел первые четыре минуты, — ​заявил «Новой» режиссер фильма Антон Мегердичев. — ​Все прототипы героев прежде всего завизировали сценарий и были его консультантами. Комментировать эту неправду, что говорил BadComedian, мне совершенно незачем. А то, что были судебные издержки… те, кто подал в суд, не были героями, прототипами были их умершие родственники. Когда вышел обзор, я уже перестал думать о фильме, меня это никак не коснулось».

Несмотря на то что к обзору были и другие претензии, Баженов, выпустив его, подтвердил свой новый статус: человека, который борется с несправедливостью всеми доступными способами. Высказывание по пенсионной реформе — ​просто следующий логичный шаг в карьере Евгения Баженова. Этот шаг, однако, превращает его в фигуру на политической орбите. С точки зрения маркетинга к этому все и шло. «BadComedian огромному количеству людей заменил и профессионального кинокритика, и сам кинематограф», — ​говорит Антон Долин.

Вопрос только в том, что Баженов будет делать с этим капиталом. В политику он идти не хочет. «Не хочу быть использованным кем-либо, я стараюсь держаться своей аудитории, варюсь в ней и не пытаюсь претендовать на президентство или пост какого-нибудь министра культуры. И будем честными: я слишком молод, глуп и эмоционален, а кроме этого — ​сам постоянно допускаю ошибки», — ​говорит он. Хотя фанаты BadComedian на сторонних ресурсах уже активно пишут, что проголосовали бы за Баженова, участвуй он в выборах.

Вячеслав ПОЛОВИНКО,
Анастасия ТОРОП,

«Новая»


источник

Теория маленького человека


Фото автора

Представляем историю из собрания Русфонда, старейшего благотворительного фонда в России, который уже 21 год помогает тяжелобольным детям. Это обычный семейный портрет и простой рассказ о том, как люди преодолевают самое сложное, что может быть в жизни, — недуг собственных детей.

Страшновато, должно быть, оказаться в этой жизни маленьким человеком: достается больше проблем, и все они огромные. Захар Казинкин — ​тот вообще родился крошечным, весил всего 800 граммов. На парня навалилось все сразу: он едва дышал, легкие толком не работали. Когда его выходили, врачи нашли кучу болячек. Но главное, что выяснилось, — ​в позвоночнике Захара оказались недоразвитые позвонки, и с ними надо было повозиться. Позвонки следовало удалить, потом стянуть позвоночник специальными конструкциями, а потом носить особый корсет. Пережить такое страшно ли маленькому человеку? А по нему и не скажешь, особенно когда он носится по квартире и без умолку тараторит о том, как много еще надо успеть съесть конфет. Захар Казинкин счастлив. И явно потому, что только маленький человек способен показать, насколько велик и прекрасен наш грустный мир, как много радостного и необъяснимого он может совершить. Об этом мы и разговариваем с мамой Захара Татьяной Никитаевой.

«Муж у меня местный, из Новосибирска, а я родилась в Казахстане, в Павлодаре. Мы оттуда уехали, когда мне было девять лет. А школу закончила — ​приехала сюда учиться. Всегда хотела служить в полиции. Служила семь лет, правда, была на госслужбе. А когда с Захаром все это произошло, мне пришлось уволиться, и больше я не работаю.

С мужем, со Стасом своим, познакомилась я так. Я заболела, операцию мне сделали, была долгая реабилитация. Я общалась в интернете с людьми и познакомилась так со Стасом.

Двое мальчишек у нас, погодки. Старшего зовут Рома, а когда я вторым — ​Захаром — ​забеременела, думали, будет девочка. Стас сказал: это Захар.

На 21-й неделе я проходила обследование. Что-то врачам не понравилось, отправили меня на дополнительное УЗИ, а потом на МРТ. Было подозрение на диагноз Spina bifida, но его не подтвердили. Я на этой почве нервничала, давление поднялось, Захару стало не хватать кислорода. Экстренно меня прокесарили, родился он весом 800 граммов, маленький — ​34 сантиметра. Сначала он даже сам не дышал, был на искусственной вентиляции легких.

Но ничего, оклемался. Две недели был в реанимации, выкарабкался. Выписали нас домой, но началось воспаление. Попали в инфекционку, там нам сделали рентген и говорят: что-то у вас с позвоночником не то, езжайте в Институт травматологии и ортопедии. Там обнаружили врожденную аномалию — ​два полупозвонка, то есть такие недоформировавшиеся участки. Нам сказали: мы всего один раз делали такую операцию девочке с Алтая, мы ей поставили имплантаты. Один такой имплантат стоит около двух миллионов рублей. Меня прямо как кипятком облили. Я просто не понимала, как дальше жить.

В любом случае надо было, чтобы Захар подрос, мы просто ездили года три наблюдаться, посещали всякие реабилитационные центры. Захар встал и пошел поздно, походка у него была никакая, он все время падал, начал появляться горб. И однажды старая ортопед говорит мне: вам надо в Петербург, здесь вам не помогут, а там, в Институте Турнера, есть врач Виссарионов, он бог. Я взяла и написала. Отвечают: да, вставайте на госквоту, мы вам все сделаем. Суть такая: они не ставят имплантаты — ​просто удаляют полупозвонок и стягивают позвоночник специальной металлоконструкцией. Со временем образуется хрящевая ткань, и все срастается.

Нам говорят: после операции нужно будет носить специальный корсет. А корсет в госквоту не входит, надо будет покупать его дополнительно, а стоит он совсем недешево. И тут я вспомнила про Русфонд — ​всегда смотрю по телевизору про детей, которым он помогает, плакать начинаю, отправляю им деньги. И вот я позвонила, объяснила ситуацию, и мне согласились помочь!

Все пять часов, что шла операция, я пробыла в храме рядом с больницей. И все прошло хорошо. И Русфонд успел с корсетом — ​деньги собрали всего за два дня, причем сразу на два корсета: ребенок-то вырос. Конечно, реабилитация была тяжелая. Но он парень боевой, крепкий, вон он теперь бегает — ​не остановишь. Через полгода следующая операция — ​будут удалять второй полупозвонок, и я вижу, что мы к ней готовы.

Жизнь у нас, конечно, сильно поменялась. На всякие горки и детские площадки мы не ходим: Захару надо беречься. Но Рома его поддерживает, говорит: и я тоже не пойду, раз ему нельзя. Любовь сильная у них с братиком. И мне это очень помогает.

Я иногда думаю: а что было бы, если бы Захар не выжил, — ​и не могу себе это вообразить. Он для меня такое счастье! Он называет меня не «мама», а «мамочка». Не представляю, как я жила бы без него. Захар всю меня изменил. С ним я стала добрее, мягче, не такая упрямая, как раньше. Потому что понимаю: у слабых людей такие дети не рождаются».

Для тех, кто впервые знакомится с деятельностью Русфонда

Благотворительный фонд Русфонд (Российский фонд помощи) создан осенью 1996 года для помощи авторам отчаянных писем в «Коммерсантъ». Решив помочь, вы сами выбираете на rusfond.ru способ пожертвования. За 22 года частные лица и компании пожертвовали в Русфонд 12,834 млрд руб. В 2019 году (на 21.02.2019) собрано 209 676 519 руб., помощь получили 260 детей.

С начала проекта Русфонда в «Новой газете» (с 25.02.2016) читатели «Новой газеты» помогли (на 26.02.2019) 120 детям.

ПОМОГАЕМ ПОМОГАТЬ

Рома Акимов, 6 месяцев, сложный врожденный порок сердца, требуется операция. Цена вопроса 488250 руб.

Рома уже пытается садиться и сам держит бутылочку с молочной смесью. Поесть он любит. Больше всего ему нравятся сладкие фруктовые пюре, а вот полезную брокколи он не принимает. Сыну нельзя плакать, потому что любое напряжение провоцирует сердечный приступ. Тогда Рома начинает задыхаться, лицо, шея и пальчики у него синеют. Это очень страшно. В такие моменты помогает только свежий воздух. Я тогда держу сына на руках у открытого окна и жду, когда пройдет приступ. Постепенно лицо сына розовеет, и дыхание восстанавливается, Рома засыпает у меня руках. В последнее время приступы случаются ежедневно. В плохую погоду, когда на улице снег с дождем, они повторяются по три-четыре раза в день. Рому уже ждут в больнице. В начале февраля 2019 года на консультации в детской московской Филатовской больнице профессор Владимир Ильин сказал нам, что у Ромы выявлен сложный порок сердца — ​тетрада Фалло, требуется срочное хирургическое лечение. Но проблема в том, что мы живем в Подмосковье, поэтому операцию сына в московской больнице придется оплатить. В нашей семье с двумя маленькими детьми работает один папа. И денег на операцию у нас нет. Вся надежда на вашу помощь. Прошу, помогите!

Инна АКИМОВА,
мама Ромы, г. Балашиха

ПОМОЧЬ РОМЕ АКИМОВУ

Реквизиты для помощи

Благотворительный фонд Русфонд
ИНН 7743089883
КПП 774301001
Р/с 40703810700001449489 в АО «Райффайзенбанк», г. Москва
К/с 30101810200000000700
БИК 044525700

Назначение платежа: организация лечения, фамилия и имя ребенка (НДС не облагается). Возможны переводы с кредитных карт, электронной наличностью. Вы можете также помочь детям, пожертвовав через приложение для iPhone: rusfond.ru/app, или сделав SMS-пожертвование, отправив слово ФОНД (FOND) на номер 5542. Стоимость сообщения 75 рублей. Абонентам МТС и Теле2 нужно подтверждать отправку SMS.

Адрес фонда: 125315, г. Москва, а/я 110; rusfond.ru
e-mail: rusfond@rusfond.ru
Телефон 8 800 250-75-25 (звонок по России бесплатный, благотворительная линия от МТС), факс 8 495 926-35-63 с 10.00 до 20.00


источник

«Ваша честь, я вас боюсь»


Михаил Беньяш (справа сзади) и его защитники в Ленинском суде
Фото: Алина ДЕСЯТНИЧЕНКО — специально для «Новой»

Перед началом заседания в коридоре Ленинского районного суда в Краснодаре собирается толпа. В основном слушатели знакомы между собой — ​среди них немало краснодарских активистов, чьи права Михаил Беньяш в последние годы защищал в суде. На некоторых футболки с портретом адвоката и надписью «Открытость — ​наше последнее оружие».

Митинг против пенсионной реформы, который прошел в Красно­даре 9 сентября 2018 года, не должен был стать для адвоката исключением. Беньяш приехал накануне акции, по итогам которой было задержано больше 60 человек. Позже в своих показаниях адвокат сообщит, что по пути к задержанным он был вместе со своей знакомой Ириной Бархатовой задержан оперуполномоченными Дмитрием Юрченко и Егором Долговым, а затем избит — ​сначала в машине, а затем и в отделении полиции.

Однако в своем рапорте задержавшие адвоката оперативники напишут противоположное: при задержании адвокат кусал их и «бился об машину».

После 14 суток административного ареста за «неповиновение требованиям сотрудника полиции» в отношении адвоката возбуждают уголовное дело по части 1 ст. 318 УК — ​«Применение насилия, не опасного для жизни или здоровья, в отношении представителя власти». Вслед за этим судья Ленинского районного суда Краснодара Диана Беляк отправляет адвоката в СИЗО на два месяца. За адвоката вступаются коллеги: уже на следующий день после ареста 379 адвокатов направляют обращение в Федеральную палату адвокатов, требуя расследовать нападение на Михаила Беньяша. В итоге адвоката выпускают из СИЗО под залог 600 тысяч рублей — ​деньги вносит Адвокатская палата Краснодарского края.

В январе 2019 года дело передают в суд. Оно целиком построено на показаниях восьми полицейских, коллег пострадавших. Не являясь очевидцами задержания адвоката, полицейские заявляют, что Долгов и Юрченко действовали «аккуратно, не причиняя ему каких-либо увечий или повреждений».

У зала заседаний встречаю Дмитрия — ​волонтера штаба Алексея Навального. Он хорошо помнит, что происходило в день задержания адвоката.

— Мы с Мишей вместе прошли 9 сентября, в спецприемнике вместе с ним сидели, — ​рассказывает он. — ​Мне удалось дойти до мероприятия, и росгвардейцы меня скрутили и запихнули в автозак. Перед конвоированием я видел избитого Мишу, видел, что с ним сделали.

Пострадавшие Дмитрий Юрченко и Егор Долгов не появляются в зале до cамого начала процесса. Отворачиваются, когда видят рядом камеры. Не общаются с журналистами. «Все комментарии — ​через пресс-службу МВД», — ​сказал Юрченко корреспонденту «Новой».

Защищая интересы пострадавших, судья Диана Беляк вынесла удивительное решение: запретила журналистам присутствовать на заседании.

Свое решение судья объяснила тем, что «в СМИ неустановленные лица публиковали в адрес Юрченко и Долгова оскорбительные выражения и комментарии, что существенно вредит их деловой репутации».

При этом сам процесс не был признан закрытым — ​запрет для журналистов присутствовать на процессе грозил стать прецедентом.

«Журналистам тут не место или #приоткрытое заседание», — ​иронично прокомментировал решение адвокат Михаила Беньяша Алексей Аванесян.

Заседание «без СМИ» началось с поиска стульев, в том числе и для журналистов. Слушателей оказалось столько, что они не поместились в зал — ​стулья принесли из кабинета судьи. Через приоткрытую дверь кабинета судьи виден аквариум с рыбками и сервиз за стеклом.

Заседание объявляется открытым. Процесс судья начала с рассмотрения пачки ходатайств от журналистов на разрешение проводить видео- и фотосъемку. «Суд решил, что видеосъемка в процессе нежелательна и не нужна. Но у нас процесс открытый, и в судебном заседании могут присутствовать любые лица».

Защита Михаила Беньяша начинает с отвода судьи, его заявляет адвокат Александр Попков. «Судья не может участвовать в процессе, если лично заинтересован в исходе дела», — ​говорит адвокат и перечисляет основания для отвода.

Первое из них: привлечение к ответственности единственного свидетеля по делу Ирины Бархатовой. Как отмечает Попков, 10 сентября 2018 года судья Диана Беляк признала виновной Ирину Бархатову, которая была задержана вместе с Михаилом Беньяшом за то, что она якобы оказала неповиновение сотрудникам полиции.

Второе: избрание в отношении Беньяша самой строгой меры пресечения (ареста), которая потом была отменена во второй инстанции. Тогда же, перечисляет Попков, судья Диана Беляк дала Беньяшу всего две минуты на ознакомление с материалами дела из 60 листов и заявила адвокату, что не позволит устраивать на процессе «тургеневские чтения».

Еще одним основанием для отвода сторона защиты посчитала постановление о запрете присутствия для СМИ. «Никто, включая потерпевших, не заявлял ходатайство об ограничении доступа в зал судебных заседаний, — ​заметил Попков. — ​Суд принял такое решение по своей инициативе.

Адвокат Попков зачитал статистику государственной автоматизированной системы «Правосудие»: за четыре года судьей Беляк вынесено не менее 144 обвинительных приговоров и ни одного оправдательного, даже частично.

«Судья Беляк прямо заинтересована в обвинительном исходе дела, а сторона защиты не может ей доверять», — ​заключил Попков.

Михаил Беньяш поддержал позицию адвоката Попкова. «Ирина Бархатова — ​единственный свидетель защиты, в отношении показаний которой судья уже высказал мнение: она признала ее виновной», — ​добавляет он.

Отдельно адвокат останавливается на по-прежнему непроясненном статусе «приоткрытого», то есть закрытого только для журналистов заседания. «Переставая быть открытым, процесс перестает быть процессом», — ​формулирует он.

«Уважаемая Диана Леонидовна, при всем уважении, я не считаю вас независимым судьей в данном процессе, — ​говорит Беньяш. — ​Поскольку вы не являетесь независимым, я считаю, что вы не можете разрешить настоящее дело. Давайте возьмем отвод и обнулим отношения и начнем с самого начала», — ​говорит Беньяш.

— По поводу обнуления — ​я запомню, — ​замечает судья Беляк.

Суд ходатайство об отводе отклоняет. «Не усматривается законных оснований — ​доводы о заинтересованности судьи не соответствуют действительности».

Сразу после перерыва еще один отвод судье заявляет адвокат Александр Пиховкин. Он вновь упоминает о решении судьи Беляк по делу Ирины Бархатовой и требует прояснить статус «приоткрытого» заседания.

Снова перерыв. Через полчаса судья Беляк возвращается: «Ходатайство об отводе удовлетворению не подлежит». Но, наконец, комментирует формат «приоткрытого заседания»: лица вправе вести аудиозапись или письменную запись, а вот фото-, видеосъемка и трансляция с заседания — ​под запретом.

Теперь сторона защиты отстаивает право на проведение видеозаписи. Как поясняет Михаил Беньяш, единственная специфика его дела («таких дел рассматривается масса», замечает он) в том, что за обвиняемого вступилась немалая часть адвокатского сообщества. «Эта специфика взывает к публичности, — ​замечает он. — ​Везде, где был запрет на видеосъемку, происходил кошмар. Давайте гарантируем ваше и наше спокойствие — ​разрешим видеозапись».

В итоге судья принимает решение, что ходатайство будет удовлетворено частично. Видеозапись разрешат только на стадии судебных прений и оглашения.

Наконец, слово дают прокурору, который монотонно зачитывает обвинение, пересказывая события 9 сентября.

«Это все ложь, фальсификация, — ​не признает себя виновным адвокат Беньяш. — ​Выводы обвинения опровергаются материалами дела. Это фальсификация, чтобы прикрыть превышение полномочий потерпевшими».

Судья останавливает адвоката и дает слово прокурору. Сначала опросить свидетелей, потом исследовать материалы дела, потерпевших опросить в самом конце, — ​обозначает он порядок рассмотрения.

Возражений нет. «Приоткрытое» судебное заседание закончено. Следующее — ​26 марта.


источник