Меню

ДОМЕН ПРОДАЕТСЯ

ДОМЕН ПРОДАЕТСЯ

Из России никто не приехал


EPA

В Схипхоле солнечный день. На годовщину гибели МН17 в новый парк съезжаются целыми семьями из десятка стран. Голландский премьер Марк Рютте приехал заранее, когда семьи погибших еще собирались, и как-то незаметно растворился среди людей. Присутствие премьера все заметили только в середине часовой церемонии, когда его со скамейки пригласили на сцену. Думаю, здесь бы удивились, если б все было иначе, и премьер с опозданием в два, а то и три часа прикатил в длинном лимузине поскорбеть пять минут в одиночестве, а его охрана растолкала бы родственников погибших по сторонам.

Церемонию открывал Пит Плюг, чей брат погиб в сбитом боинге.

— Сегодня очень волнительный день для меня, для моих близких, для других семей. Прошло пять лет, но все еще тяжело примириться с мыслью, что жизни наших близких забрали ни за что.

С Питом мы познакомились в 2016-м, с тех пор с помощью гугл-переводчика он читает все статьи «Новой газеты» о боинге. «Я был уверен, что ты приедешь, но кажется, из всей большой России ты здесь снова один», — грустно улыбается Пит.

День памяти проходит в специально разбитом парке неподалеку от главного аэропорта Нидерландов — Схипхола. В память об убитых высажены деревья, построен амфитеатр, на небольшой сцене — мемориал в виде ока. Вместо зрачка на металле вырезаны имена всех 298 пассажиров. К мемориалу люди несут цветы подсолнуха — на желтые поля подсолнухов 5 лет назад падал боинг.

Робби Уллерc, у которого погибла племянница Дейзи, приходит с другом из Англии Джорданом Томасом, у которого погиб дядя Гленн. А Ханс, потерявший 17-летнюю дочь и жену, идет один.

После короткой речи Пита и премьера Марка Рютте родственники выходят к микрофону и зачитывают имена своих любимых. Дети произносят имена погибших родителей. Родители — имена детей. И это самые тяжелые, невыносимые моменты этого дня памяти.

Эви Маслин, 10 лет, Отис Маслин, 8 лет, Мо Маслин, 12 лет, Мигель Калер, 10 лет, Дейзи Уллерс, 20 лет, Джек О’Брайен, 25 лет, Ирен Гунаван, 54 года, Шерил Шания Гунаван и Дэрил Дуайт Гунаван — 15 и 20 лет…

Из 298 пассажиров восемьдесят были младше 18 лет.

Как и в прошлом году, как и два, три, четыре года назад, из России никто не приехал. Так что Пит здесь был абсолютно прав. Не было ни сотрудников СМИ, ни представителей государства, ни дипломатов. Не то чтобы их здесь по-особому ждали, но это ровно тот случай, когда достаточно было молча постоять хотя бы у ворот. Эмигрант Владимир, оператор голландского телевидения, пошутил: не приехали, потому что стыдно. Сам Владимир живет в Нидерландах 19 лет, и потому так рассуждать ему простительно. Ведь не приехали не поэтому. А потому что присутствие на их языке равносильно политически неосмотрительному жесту признания и раскаяния. А что насчет сочувствия и уважения к чужой боли — про это вместе со стыдом за 19 лет давно забыли.


источник

«На жалость не давите, жрать всем охота»

15 июля. 5 утра. Мы стоим на перроне Казанского вокзала и ждем первую электричку до станции Куровская, что в Орехово-Зуевском городском округе. Недалеко от станции, в лесу, на 235-м километре трассы А108, у поселка Ильинский Погост, с начала марта продолжаются протесты жителей нескольких десятков деревень против планируемого строительства «комплекса по переработке отходов» и мусоросжигательного завода. Местные уверены, что КПО (его будет строить ООО «Хартия», на 60% принадлежащая сыну генпрокурора Юрия Чайки Игорю) на деле окажется очередной огромной свалкой, ради которой вырубят 36,5 гектара леса. Их леса.

Вырубка уже начиналась весной, «Новая» писала об этом (см. № 50 от 13 мая, материал «Мы вам строим Диснейленд!»), потом из-за протестов остановилась, но теперь, по информации экоактивистов, продолжится. Поэтому накануне вечером один из местных жителей, Илья Царев, позвонил нам и попросил приехать.

Из громкоговорителя над нашими головами доносится механический женский голос: «Ежегодно в России от лесных пожаров гибнут сотни тысяч гектаров леса. Даже непотушенная сигарета может стать причиной гибели деревьев. Берегите лес — это…» — голос обрывается за захлопнувшимися дверьми электрички. Сегодня на наших глазах умрут несколько сотен деревьев — и не от пожара, а от рук тех, кто эти деревья должен беречь.

Подъезжаем к лесу. На обочинах по обеим сторонам дороги стоит, наверное, сотня машин — автомобили экоактивистов со всех окрестных деревень чередуются с полицейскими автобусами (полицейские пока из автобусов выходят только покурить) и газелями лесорубов (сами смуглые лесорубы молча лежат в тени машин на траве и тоже курят). Вдали стоят иномарки ничего не подозревающих столичных грибников, которые периодически выносят из леса полные корзинки белых и подосиновиков.

Еще в начале весны активисты организовали у входа в лес пост охраны (в лес можно войти только в одном месте, потому что местность там сильно заболочена). Наспех сколотили стол, поставили старенькую палатку, повесили на дерево умывальник. Обычно на посту дежурит кто-то один из активистов (многие специально приезжают после работы) — а сейчас там стоит человек 100. Есть среди них молодые мамы с детьми, есть взрослые мужчины, есть даже старенькие бабушки и дедушки с клюками — защищать свой лес приехали все, кто смог сегодня бросить работу и хозяйство. За спиной у них — узкая просека в несколько сотен метров. Это ее сегодня должны продолжить лесорубы. Просеку рабочие сделали еще весной — чтобы протащить в лес бурилки для проведения изыскательских работ. Остановить их активисты тогда не смогли. И теперь, чтобы зайти вглубь леса, надо идти по вырубке, перепрыгивая через не выкорчеванные пни и уже высохшие спиленные молодые деревья.

Когда мы подходим к посту экоактивистов, нас сразу окружает толпа. Местные рассказывают нам про то, что мы и так знаем: про несколько рек, которые берут начало в их заболоченном лесу, про животных и птиц, которые в нем обитают или останавливаются на отдых (среди них — краснокнижные выдры и краснокнижные же черные дятлы), про то, что в Роснедрах активистам сказали, что на территории леса находится богатое месторождение фосфоритов, которое будет потеряно при строительстве КПО. Наконец, про то, что власть их не слышит и на протяжении почти пяти месяцев врет им.

— Мы были 3 июля на круглом столе у Хромушина, — тихо рассказывает нам местная жительница Елена Киселева, невысокая блондинка в очках и темно-синем платье. — Это министр ЖКХ Московской области. Мы под камеру договорились с ним создать рабочую группу, договорились, что все движения в лесу будут вместе. Попросили документы: «Если вы хотите сделать гидрогеологические изыскания (согласно заявлениям местных властей, деревья будут рубить именно ради изысканий. — А.Р.), то дайте нам техническое задание, чтобы мы понимали, где вы будете бурить, обоснуйте, почему деревья вам нужно вырубать». «Да, да, документы завтра мы предоставим», — был ответ.

— Министр лично на камеру обещал, что без нас, без согласования, никто в лес заходить не будет, — подключается к рассказу Елены активист в белой футболке, решивший не представляться для газеты. — А по документам это вообще типа не лес («Новая» уже рассказывала, как 36, 5 гектара леса были определены в разряд земель неразграниченной государственной собственности. — А.Р.). И как смеялся на круглом столе замглавы комитета лесного хозяйства Московской области: «Ну если у вас на участке или за огородом вырастут деревья, то это же лесом не станет». То есть они считают, что это не лес — и в то же время его сегодня будут выпиливать на основании порубочного билета.

Этот порубочный билет, подписанный 8 июля заместителем главы администрации городского округа Ликино-Дулево А.В. Ефремовым, дает добро на сегодняшнюю вырубку 863 деревьев и 271 кустарника. При этом данный документ противоречит разрешению на использование 36,5 гектара земель, выданному «Хартии» администрацией 4 сентября 2018 года. В сентябрьском разрешении, например, сказано, что площадь земель, покрытых лесной растительностью и лесными культурами на этой территории, — 0 (ноль) квадратных метров. Получается, что по логике местных властей лес на этих квадратных метрах вырос буквально за год.

Впрочем, свою логику местная власть нам так и не объясняет, даже когда мы вместе с несколькими активистами подходим к Ефремову.

Чиновник в сером спортивном костюме и белой футболке, стоящий метрах в ста от активистов на обочине трассы, сначала со мной разговаривать отказывается: «Вы уже два раза перевирали мои интервью», — подчеркнуто вежливо говорит мне мужчина, с которым ни я, ни мои коллеги из газеты ни разу не разговаривали. Потом на один вопрос о том, откуда взяты эти цифры — 863 дерева и 271 кустарник, — все-таки отвечает: «Как мне объяснили мои сотрудники, приходили они на место, составили дендроплан. Я просто был в отпуске с 26 июня по 5 июля. Ну посчитали на квадратный метр деревья. Я разговаривал со специалистами — они утверждают, что далеко не факт, что все 800 деревьев будут спилены. Я дал разрешение, потому что люди на законном порядке обратились на электронный портал. У них есть все законные основания, чтобы провести гидрогеологические изыскания…»


Жители отбирают пилу у полицейских

Народ Ефремову договорить не дает.

— 800 с лишним деревьев ради гидрогеологии собрались вырубить? Александр Вячеславович, тогда зачем вы здесь? — заискивающе спрашивает его усатый мужчина в резиновых сапогах и синтепоновом жилете.

— Я представитель администрации, я должен находиться в том числе в местах массового скопления… — устало отвечает чиновник.

— То есть вы за народ? Ну пойдемте тогда с нами, пойдемте на нашей стороне стоять, — не унимается мужичок.

— Не пойду. После вчерашних событий не пойду. Машину мне вчера сожгли ваши ребята. Я к вам в гости приехал, а вы мне машину сожгли.

Активисты уже рассказали мне эту загадочную историю. По словам Ильи Царева, вчера Ефремов приехал в поселок Ильинский Погост к какому-то своему товарищу. И внезапно прозвучал хлопок — у его иномарки загорелись бампер и колесо. Пожар потушили. Активисты подозревают, что это была провокация. «У нас-то народ все-таки разумный», — сказал мне Царев.

— Хватит рассказывать сказки, хватит уже идти через силу. Идут маски-шоу — сейчас будет война! — внезапно кричит женщина в олимпийке и бежит к посту активистов. Мы бежим с ней — Ефремов остается на обочине.

Полицейские в шлемах, бронежилетах и с дубинками по команде кого-то невидимого выходят из автобусов и начинают методично выдавливать людей с поста, чтобы в лес смогли войти лесорубы. Активисты встают перед ними живым щитом. И начинается война. Полицейские, потолкавшись с активистами, быстро пускают в ход дубинки. Пение птиц, до того не замолкавших ни на минуту, перекрывают крики людей со всех сторон:

— Позор, это наш лес!

— Руки за спину, я сказал!

— Тут пенсионеры, женщины, дети. Вы плевать хотели на все!

— Лежать, *****!

В потасовке сносят деревянный стол и палатку, люди падают, полицейские, наступая на них берцами с остатками черники на подошвах, растаскивают народ в стороны. Но упавшие встают и вновь устремляются в этот котел. Несколько полицейских колотят двоих особенно активных мужчин — народ пытается отбить их. Вскоре на мужчин удается надеть наручники — и полицейские уводят их в машину (их отпустили уже вечером — по словам активистки Ольги Басацкой, без какого-либо решения, потому что «судью не устроил текст протокола». А спустя сутки, по словам Ольги, одного из них положили в больницу с подозрением на сотрясение мозга). «Так начинается революция», — громко кричит им в спину какой-то старик.

Потасовка заканчивается ужасно. Молодого ветврача Светлану Кареву один из полицейских толкает в грудь — и она, споткнувшись об оставленные предыдущими лесорубами спиленные деревья, падает спиной на пень и теряет ненадолго сознание. Потом приходит в себя и, задыхаясь, начинает кричать. Это отрезвляет и полицейских, и активистов. Скорая едет, кажется, вечность. Когда наконец приезжает, Светлану кладут на носилки и увозят в больницу в деревню Давыдово с подозрением на перелом позвоночника. Сейчас Светлана, по словам активистов, находится в институте Склифосовского — врачи диагностировали у нее сотрясение мозга и ушиб сердца. По словам местных жителей, у Светланы трое детей, мужа у женщины нет.


Светлана Карева

И вот после потасовки в лес заходят лесорубы.

Сначала четверо — с бензопилами. Огибают траншею, которую активисты вырыли на просеке, чтобы техника не проехала. Огибают сколоченную активистами в центре просеки часовню. Не останавливает их даже жертвенник в центре поляны, к которой ведет просека. Жертвенник — это три черепа животных, возле которых лежат огурцы, печенье, хлеб и семечки. «Есть тут у нас группа ребят, которые с рунами работают, — объясняет мне смысл жертвенника активист Илья Царев. — Животных они не убивали. Духа леса вызывали, чтобы он лес защитил, — говорят, есть даже фотографии, как он приходил».

Но сейчас дух леса не приходит — и лесорубы, стоя на влажной болотистой земле, под присмотром 30 полицейских в шлемах, нескольких парней в камуфляже с надписью «Лесная охрана» и экоактивистов начинают пилить лес. Потом к этим четырем лесорубам подключается еще человек 15 в рабочих жилетах. Экоактивисты все кричат лесорубам, что потом и в их лес придут строить свалку. Тогда один из них поднимает голову и с каким-то тупым раздражением отвечает: «На жалость не давите, жрать всем охота».

Уже уходя из леса, я услышал такой разговор между местными жителями и полицейскими — они стояли на просеке и спокойно разговаривали друг с другом, как будто не дрались только что.

— Я сам работал в следствии, — воодушевленно рассказывал нескольким полицейским накачанный экоактивст в серой кофте Timberland и синих джинсах. — И я понимаю, что власть наша нас использует. Тот, кто организатор, он свалит отсюда. Засрет все и свалит за границу жить. Вы поймите, если вы встанете с нами, такого беспредела не будет.

— Ребят, мы сами приехали пустые, — отвечал ему пузатый полицейский в шлеме и показывал пустую кобуру. — Мы сами ехали, не зная, куда едем. Только тут поговорили с вами и поняли.

А лес все стонал.

На следующий день, 16 июля, в 19 часов вечера около 50 экоактивистов перекрыли Егорьевское шоссе. В районе деревни Хотеичи местные жители ходили на пешеходном переходе по кругу и скандировали: «Мы все требуем встречи с губернатором». Воробьев не приехал. 

Зато рано утром 18 июля в лес снова пришли рабочие. На этот раз с бульдозером, который, по словам активистов, рабочие начали загонять в лес даже не по просеке, а прямо через молодые деревья. Их попытались остановить около ста местных жителей — и снова все закончилось дракой с полицией. Вот что рассказала нам активистка Ольга Басацкая: «Человек пять пострадало. Одну женщину в бессознательном состоянии увезли, вторую с травмой ноги — она в результате толчка налетела на сук. Одному пенсионеру, видимо, руку сломали — он упал, а его тащили полицейские прям за больную руку. Я видела, что у него сустав в обратную сторону был вывернут». Всего, по словам местных жителей, в этот день полиция задержала 8–10 человек. Среди задержанных — женщина с шестилетней дочкой, которых полицейские сначала посадили за решетку в автозак, и только потом разрешили пересесть на сиденье полицейской машины.

Артем РАСПОПОВ,
Светлана ВИДАНОВА
(фото),
«Новая»

Орехово-Зуевский городской округ


источник

Что произошло на выборах в Мосгордуму, которые опозорились, даже еще не начавшись?

Очень просто. Власть в свое время установила издевательские условия для оппозиции — для регистрации кандидат должен собрать за месяц три процента подписей от общего числа потенциальных избирателей. Мера эта планировалась как запретительная — оппозиция не соберет, а своим нарисуем.

А оппозиция взяла и использовала это условие как рычаг — как в дзюдо. Она превратила сбор подписей в избирательную кампанию еще до ее начала. Пример: Дмитрий Гудков собрал 7,5 тысячи подписей (из которых принес в избирком пять тысяч с небольшим). При этом на его участке предыдущий победитель выборов получил 12 тысяч голосов. То есть избирательная кампания Гудкова еще не началась, а Гудков уже собрал 60% голосов, необходимых для победы.

Кандидаты от оппозиции использовали этот месяц для агитации каждого подъезда и каждого дома, ведь что такое человек, который подписался за Гудкова и Соболь? Это человек, который распропагандирован за то, чтобы за них голосовать.

Кремлевское условие, вместо того, чтобы быть непреодолимым препятствием, стало стартовым трамплином. Форой, которую получили оппозиционные кандидаты, потому что прокремлевские кандидаты, естественно, ничего этого не собирали и не вели.

Согласитесь, если вы не в состоянии собрать в своем округе 3% от списочного состава избирателей, то вы вряд ли способны победить. И, наоборот, если вы реально собрали эти 3% — считайте, что вы победили. Потому что вы обошли все дома и проагитировали всех жителей еще раньше, чем началась официальная агитация.

Вы сделали ровно то, что и является настоящей избирательной кампанией. Вы не просто кликнули клич своим сторонникам по фейсбукам. Вы не просто запостили красивую картинку в инстаграме. Вы провели нормальную западную кампанию, которая только и приносит победу.

Вы пришли и рассказали каждой тете Клаве и дяде Пете, что вот есть такая Люба Соболь, что она расследует пригожинские школьные завтраки, и тетя Клава и дядя Петя, которые никогда не интересовались политикой и не знали, что есть такая Люба Соболь, и что есть такой Навальный, и даже что есть такой Пригожин, — это услышали. И на следующий день на лавочке с соседями обсудили у подъезда, и один сосед сказал: да, а вот у меня племянница отравилась, и им не ставили диагноз, и возили мордой об стол, а потом пришла Люба Соболь, а потом пришли пригожинские и дали большие деньги, чтобы сестра отказалась от этого иска.

«Вот же сволочи, детей наших травят. Вот же молодец Люба Соболь», — сказала вся лавочка и решила голосовать за Любу Соболь.

То, что оппозиция действительно собрала эти три процента, показывает, какие стремительные и неприятные для власти изменения произошли в российском политическом климате.

Дело в том, что практически на всех предыдущих выборах — парламентских ли, президентских ли, 2004 ли, 2007 или даже 2011 болотного года — не могло произойти то, что происходит сейчас во время выборов в скромную Мосгордуму. В России тогда отсутствовала политическая сила, способная по домам обходить избирателей, и самое главное — отсутствовал массовый избиратель, у которого был спрос на эту политическую силу.

Механизм чернобыльской аварии, как напомнил нам сериал «Чернобыль», — был такой: Анатолий Дятлов, замглавного инженера ЧАЭС, проводил эксперимент и нарушил, один за другим, все мыслимые правила эксплуатации реактора. Но при этом он нарушал эти правила, потому что он знал, что у него есть волшебная чудо-кнопка АЗ-5, при нажатии на которую реактор можно было мгновенно заглушить.

Точно так же, как Дятлов, Кремль нарушал все мыслимые правила эксплуатации демократии — снимал противников с выборов, стряпал на них уголовные дела, устраивал «карусели» и вбросы, харассил наблюдателей. Но у Кремля всегда, если угодно, была кнопка АЗ-5. Она заключалась в том, что на всех предстоящих выборах и Путин, и его губернаторы, и партия власти все равно победили бы.

Не с таким счетом. Не с таким отрывом. Во втором туре.

Но победили бы.

И это всегда был фиговый листок, который могли вытащить многочисленные прокремлевские и не очень политологи, и им махать: «Если не Путин, то кто»; «Так уж устроена загадочная российская душа, что нам демократия не нужна».

Фиговый листок потерялся. АЗ-5 не работает. Демократия, как выяснилось, очень даже нужна. После отказа Соболь, Гудкову, Яшину, Жданову в регистрации к избиркому вышло две-три тысячи человек. В следующих выборах после такого отказа выйдет десять тысяч. Потом — двадцать. Потом реактор взорвется.


источник

«Я не могу построить прекрасную Россию будущего в одно лицо»


Фото: Антон КАРЛИНЕР — специально для «Новой»

Оппозиционные кандидаты в Мосгордуму, которых не допустили на выборы, вывели народ на улицу. С 15 июля на Трубной площади каждый день проходят встречи с Ильей Яшиным, Любовью Соболь и другими кандидатами, на которые приходит несколько сот человек. 20 июля на проспекте Сахарова состоится большой согласованный митинг оппозиции. Специальный корреспондент «Новой газеты» Илья Азар поговорил с его организатором из Либертарианской партии Михаилом Световым.

— Вы говорили: «Я сторонник идеи, что митинги без достижимой цели проводить вредно». То есть цель митинга 20 июля достижима?

— Абсолютно достижимая цель — добиться допуска кандидатов, которые совершенно честно собрали необходимое количество подписей по абсолютно драконовскому закону. Единственная причина, по которой их не регистрируют, состоит в том, что этот закон был написан не для того, чтобы люди могли пройти через этот подписной фильтр.

Но даже люди, прошедшие эту полосу препятствий и унижений, как в фильме «Бегущий человек» или «Голодные игры», по правилам все равно не должны выиграть.

Как любой пессимист, я всегда рад разочароваться в своих предсказаниях. Мои предсказания, что ничего не получится, но моя надежда, что получится, и я борюсь именно за надежду.

— Допустим, выйдет много людей. Что тогда?

— У митинга есть две цели. Одна из них: добиться регистрации. Если этого не получится по какой-то причине, то вторая цель: злить людей. Потому что в таком случае все большему и большему числу людей должно становиться понятно, что власть не соблюдает собственные законы и меняться каким-то конструктивным путем не собирается.

Я постоянно говорю, что в революции виновата бывает только действующая власть, которая доводит ситуацию до этого. Я надеюсь, что власть на этот раз не будет так делать и зарегистрирует кандидатов. Основания для этого есть — подписи настоящие.

— Но все-таки сами вы их не проверяли.

— Разумеется, но я вижу, что ошибки в именах подписантов допущены только против независимых кандидатов, вижу, что подписи медийных людей, которые очевидно оставляли подписи и говорят об этом, не засчитываются. Тут все понятно. Это повторение 2011 года, когда все фальсификации были на виду.

— Почему именно 20 июля? Дата ближе непосредственно к отказу в регистрации 16 или 17 июля — не лучше?

— В будни все работают, в выходные проще, потому что люди свободны, они никуда не торопятся, им не нужно на следующий день идти на работу, а в этот пораньше с нее уходить. Мы специально подавали заявку на выходной день.

Сейчас уже понятно, что 20-е лучше. Я вижу, как работают недопущенные кандидаты. Они проводят бессрочную акцию [на Трубной площади], настроения накаляются, полиция и власти дают все больше и больше поводов убедиться, что закон не соблюдается, все больше совершают провокаций. И у людей есть время осознать, что вообще происходит — кромешный ужас, нарушение избирательных и базовых конституционных прав.

— Но тема эта обсуждается в СМИ и соцсетях уже неделю минимум. При этом было довольно мало людей, на мой взгляд, как на встрече с кандидатами в Новопушкинском сквере, так и на Трубной площади.

— Не совсем соглашусь. В воскресенье, действительно, было меньше людей, чем должно было быть, но для бессрочной акции на Трубной площади 1500 человек в первый день (на самом деле меньше тысячи.Ред.) — это не так плохо.

— Но вам не кажется, что тема выборов в Мосгордуму не слишком волнует москвичей?

— Многие просто не знают, что происходит. Если включить телевизор, то не узнать, что не допущены кандидаты. Даже далеко не все, кто за них подписался, знают. Они подписались, потому что против «Единой России», но твиттер Навального могут и не читать. Чтобы раскачать народ, нужно донести информацию.

Протестные митинги в России могут набирать как минимум 100 тысяч человек. Это произошло в 2011 году. Произошло, потому что накипело. Нам нужно объяснить, что значат выборы в Мосгордуму, что вообще-то накипело сейчас. Нам постоянно рассказывают: «Действуйте по закону — не нравится действующая власть, выбирайте других депутатов, которые и будут вас представлять». Вот люди действовали, а получили от ворот поворот. Потому что это всегда была разводка.

Санкционированные митинги существуют именно для этого — объяснять людям, что власть по-хорошему не понимает. Если в субботу придет 10 тысяч человек, то еще 10 тысяч поймут, что это бессмысленно, и в какой-то момент начнут действовать иначе.

— Разве несогласованные митинги именно в плане энергии, возможности для действия и готовности к действию не лучше?

— Разумеется, они круче, но люди пока к этому не готовы. Это мы с вами знаем, что власть недоговороспособна и нарушает закон, но огромное число людей этого не знает.

Как доказать, что выборы не работают? Пойти наблюдателем или кандидатом, чтобы самому это увидеть. Я наблюдал на выборах 2012 года, и на моем участке была «карусель». Я своими глазами убедился, как это работает, и меня это радикализовало. Из той движухи вышли Навальный, Яшин, я. На наши митинги выходит в среднем 10 тысяч человек, и значит, на них еще больше навальных, яшиных и световых появится.

— Вы ведь либертарианец, а либертарианство отрицает ведущую роль государства в жизни общества. Не западло согласовывать митинги в мэрии?

— Есть законы, которые я вынужден соблюдать. Помимо того что я либертарианец, я еще живу в обществе, которое накладывает на меня определенные ограничения. Оттого, что они мне не нравятся, они никуда не деваются.

Что значит западло идти в мэрию? Я Михаил Светов, у меня есть блог, мой ресурс, но я не могу сейчас взять и построить прекрасную Россию будущего в одно лицо. Я помню, как было до принятия в 2004 году закона о митингах, но чтобы бороться, нужен общественный капитал, нужна сила. С позиции слабого ты не можешь диктовать свои условия, и я пытаюсь сейчас в эту позицию сильного войти.

— Власть не первый раз согласовала ваш митинг — спокойно прошли акции за свободный интернет и против пенсионной реформы. Почему она это делает?

— Думаю, они не боятся согласованных митингов. Сейчас они, возможно, надеялись увидеть в нас спойлеров митингов, которые должны были проводить Илья Яшин и другие кандидаты.

Но моя позиция принципиальная: мы не занимаемся спойлерством, мы не уводим чужую повестку, мы делаем то, что делаем. Потому что вообще-то никто из людей, которых я считаю приличными, этого не делает.

— Ваш главный партнер — Алексей Навальный. Вы признаете, что у вас немало разногласий, но тем не менее Навальный и его соратники уже не первый раз участвуют в вашем митинге. Почему? Ведь мы знаем, что он не очень любит партнеров.

— Да, у нас есть идеологические разногласия, но их имеет смысл разрешать только в прекрасной России будущего, где работают выборные институты, где есть свобода слова и где мы можем в цивилизованной обстановке на что-то повлиять. А сейчас ни я, ни Навальный не влияем на политику страны. И зачем нам ругаться? Мы лучше будем бороться за перемены, которые приведут нас в положение, в котором мы сможем на что-то влиять.

У Навального не складываются отношения с людьми вроде Владимира Рыжкова или Дмитрия Некрасова, которые в нужный момент предают гражданское общество, как произошло в 2011–2012 годах. С такими людьми мне тоже не по пути.

В путинской России у либертарианцев будущего нет, а в России Алексея Навального есть будущее. Я борюсь за вот это сейчас.

— Вы очень много внимания уделяете переходу с площади Революции на Болотную площадь в 2011 году. Но ведь прошло уже много времени, и все понятно.

— Нет, когда я выпустил свой ролик «Предательство 2011 года», консенсус о событиях тех дней был совершенно другой. [Алексей] Венедиктов всем рассказывал, что они спасли людей из-под дубинок, и вообще все было замечательно. Но было совсем не так. Инициатива, которая впервые оказалась в руках у гражданского общества, была бережно передана обратно власти, потому что лидеры либо испугались, либо пошли на сговор.

Мой ролик очень сильное влияние оказал на молодое поколение. Они знали, что митинги провалились, но о том, почему они провалились, им рассказал я. И именно поэтому Венедиктову приходится до сих пор за это оправдываться. Я это считаю одной из своих побед.

— Любой организатор чего-то несогласованного несет моральную ответственность за то, что людей побьют и посадят.

— Абсолютно отдаю себе в этом отчет. Но есть два вида предательства. Первый: когда за тобой тысяча человек, а ты ведешь себя так, будто за тобой миллион, и ты подставляешь эту тысячу. Так сделал [Вячеслав] Мальцев (вывел горстку людей на «революцию», сам находясь за рубежом, теперь их судят.«Новая»). Второй: когда за тобой сто тысяч человек, а ты ведешь себя так, будто десять тысяч.

Нельзя делать ни того, ни другого. За мной нет миллиона, поэтому я не имею права подставлять людей. Если от меня потребуется в какой-то момент личная отвага, то я надеюсь, что я на нее способен.

— Про Дмитрия Гудкова вы отзываетесь максимально недружелюбно, по-моему, он проходит у вас по категории агентов власти, да и отец у него из КГБ. Но если открыть анонс митинга 20 июля, то там есть Дмитрий Гудков, и очевидно, что если он придет, то будет выступать.

— Его отца там не будет однозначно, за это я могу ручаться. Это просто невозможно себе представить. Это консенсусное мнение в моей партии. По Дмитрию мы, возможно, будем разговаривать. Но с Геннадием есть проблемы, потому что он проголосовал за те законы, из-за которых у нас сейчас есть проблемы с выборами и митингами.

— Может, он, как и вы, просто в какой-то момент радикализовался.

— Меня часто выставляют таким непримиримым и неготовым прощать. Но чтобы простить, человек должен попросить прощения. Дмитрий и Геннадий Гудковы у гражданского общества прощения не просили. А самое главное вот что. У нас же нет претензий к Сноудену, что он работал на АНБ. Почему? Потому что он вышел оттуда с гигантской пачкой компромата и сказал: «Я там был, там кошмар, я не могу там находиться, посмотрите документы».

Семья Гудковых, очевидно, знает очень многих, например Суркова. И к Собчак та же претензия. Что они рассказали нам о том, как делаются дела в Госдуме или администрации президента? Абсолютно ничего. Они не перешли на сторону гражданского общества. Они ничего нам не рассказали, поэтому я им не верю.

— Но и к Навальному предъявляют претензии, считают, что он тоже, возможно, договаривается с властью. Например, на выборах мэра Москвы в 2013 году, на которые его пустили, а потом он «слил» протесты.

— Я ничего достоверно не знаю, но думаю, Навального используют как инструмент, как сливной бачок. Но в этом я ничего зазорного не вижу и в работе на Кремль я его не обвиняю. Я не думаю, что у него есть обязательства перед этой властью. Вообще же идеальных людей не существует, он не святой. Но нет истины в сентенции «чума на оба ваших дома», один из домов всегда заслуживает больше чумы, и это, очевидно, не дом Навального.

Он никогда не находился у рычагов власти, он не писал бесчеловечных законов, не объявлял войну, не грабил страну. Это уже делает его лучше любого, кто находится во власти.

— Вы, конечно, скромничаете и говорите, что слабы, но вот в голосовании по премии Немцова Навальный набрал 17%, а вы — 16%. А у вас личные амбиции есть?

— Я хотел бы заниматься идеологической работой, продвигать либертарианство. Я верю в то, что говорю, и считаю, что России это подходит, и хотел бы продвинуть у нас либертарианские реформы, потому что они сделают нашу страну богаче, а наших людей счастливее, благополучнее и свободнее.

— Либертарианской партии уже 10 лет, но как она изменилась за это время?

— Партия выросла в несколько раз за последние два года, в которые я начал заниматься идеологической и политической работой. Раньше шутили, что либертарианство — это что-то типа вегетарианства. Сейчас к либертарианцам относятся серьезнее — это победа.

— Кто эти 10 тысяч человек, которые выходят на ваши митинги? Зрители вашего ютуб-канала? Молодежь?

— На мои митинги приходят те, кого волнует повестка, которую я поднимаю. Они приходят не за моими взглядами, а за моей репутацией, которая, в частности, построена на том, что я честно говорю про 2011 год, про представителей оппозиции, про люстрации. При этом их может не привлекать либертарианство.

Что касается моих лекций, то на них ходит молодежь. В прошлом году в гостинице «Измайлово» на мою лекцию пришла 1 тысяча человек, чему я очень удивился, конечно. Средний возраст зрителей моего канала — 22 года. Это будущее.


источник

«Дело в том, что меня не существует»


Фото: Виктория ОДИССОНОВА — «Новая»

После того, как избирательные комиссии отказали в регистрации независимым кандидатам в Мосгордуму, в социальных сетях стали появляться публикации с хештегом #московскиепризраки. Граждане, отдавшие свои подписи в поддержку кандидатов, публично изумлялись тому, что их, по мнению Мосгоризбиркома, не существует. На этапе проверки подписных листов избиркомы забраковали у демократов подписи реальных людей, найдя в них «несоответствия» после проверки по базам ГАС «Выборы» и МВД. Незарегистрированные кандидаты выкладывали фото протоколов, которые были заполнены членами комиссий и отправлены на проверку, — многие имена подписавшихся были исковерканы: где-то были продублированы или, наоборот, пропущены буквы, где-то — фамилия превращалась в отчество. Среди «москвичей с несоответствиями» оказались и многие известные люди.

В Мосгоризбиркоме заверили, что эти подписи позже засчитали, но кандидатам все равно не хватило их для регистрации. Однако как в сжатые сроки удалось перепроверить все забракованные подписи — в избиркоме не пояснили.

— На мой взгляд, это совершенно недостойная деятельность людей, которые организуют эту избирательную кампанию, — говорит «Новой» Виктор Шейнис, один из авторов Конституции и член политкомитета «Яблока». — Я не знаю, на каком основании забраковали мою подпись. Я всегда подписываюсь одинаково. Моя подпись стоит рядом с подписью моей жены. Ее подпись учли, а мою — нет. Это игра в подкидного дурака. Только подкидным дураком оказываются не те, кто хочет баллотироваться, а организаторы кампании.

Виктор Шейнис оставлял подпись за Елену Русакову, главу муниципального округа Гагаринский. Уже зная, что его подпись по какой-то неизвестной причине забракована, он приехал за заседание окружной комиссии, где принимали решение об отказе в регистрации Русаковой. Но его отказались выслушать.

— Считаю, что я и многие уважаемые люди поставлены в невероятное положение, — говорит Шейнис. — Я просто не могу подобрать вежливого термина.

Профессор ВШЭ Елена Лукьянова, один из основателей «Диссернета» Андрей Заякин, профессор Шанинки Григорий Юдин — подписи этих людей за независимых кандидатов также были забракованы.

— От штаба Русаковой я знаю, что моя подпись была признана подделкой, — рассказывает Юдин «Новой». — Если [протестное] давление будет достаточно сильным — им придется отреагировать. Если не будет — они скажут «вам всем показалось».

Григорий Юдин опубликовал в своем Facebook фото, где он оставляет подпись, сидя за столом в штабе Русаковой. «Дорогие друзья! Со мной случилась большая неприятность. Дело в том, что меня не существует», — написал Юдин.

Председатель Мосгоризбиркома Валентин Горбунов во время пресс-конференции в Интерфаксе в среду, 17 июля, возмутился обвинениями в том, что подписи многих реальных москвичей были не засчитаны, назвал эту информацию «слухами» и заявил, что окружные комиссии были «лояльны» к кандидатам.

— Этот брак не попал в итоговые ведомости. Все перепроверили несколько раз, — заверил собравшихся журналистов член Мосгоризбиркома Дмитрий Реут. — Даже на заседаниях окружных комиссий кандидатам засчитывали по 10 подписей, вопрос — что их все равно не хватило. Госпоже Соболь тоже пошли навстречу, порядка 150 подписей [на заседании комиссии] ей зачли.

Однако даже при условии, что какая-то часть подписей все же была засчитана на заседании комиссии, возникает вопрос: как получилось так, что в массовом порядке были допущены подобные ошибки и опечатки в именах и адресах москвичей? И все ли подписи все-таки были восстановлены?

Напомним про «находки» Дмитрия Гудкова и кандидата из его же команды Александра Соловьева: оба кандидата публиковали фото протоколов с данными подписавшихся, которые были отправлены на закрытую от наблюдателей проверку по базам МВД. Для сравнения Соловьев выставил фото подписного листа, заполненного сборщиком подписей от руки, и перепечатанной на компьютере версии сотрудником комиссии: фамилия «Смекалин» превратилась в «Смекалкин», «Череваненко» в «Чеверяненко», а «Бердичевская» в «Тердичевскую». У Гудкова же в протоколах были менее замысловатые «опечатки»: как пример — «Марину» члены рабочей группы превратили в «Мирину».

Как еще получались «несоответствия»? По правилам заполнения строки в подписном листе избиратель, оставляющий подпись, сам должен вписать дату. Сборщиков подписей независимых кандидатов уличили в том, что даты проставлены якобы не рукой потенциального избирателя — эти находки принадлежат графологу, который сверяет почерки и решает, что дата написана не тем человеком. «Здравствуйте! Меня зовут Екатерина Киселева. Я живу в районе Щукино. Я оставляла подпись за выдвижение в Московскую городскую думу Дмитрия Геннадиевича Гудкова. Я готова это подтвердить в любых инстанциях», — говорит на видео Екатерина Киселева, мама незарегистрированного кандидата от «Яблока» Анастасии Брюхановой, которой забраковали 517 подписей из-за подобных «несоответствий».

Мосгоризбирком подготовил статистику по незарегистрированным независимым кандидатам. Рекорд по подписям людей с «несуществующими/недействительными» паспортными данными принадлежит члену «Яблока», правозащитнику Андрею Бабушкину — 2845 подписей. Далее следует Александр Соловьев — 1591 подпись, следом еще один член «Яблока» Кирилл Гончаров — 1537 подписей с «несуществующими» и «недействительными» данными.

«Новой» также стало известно об избирателе Александре Фирсове, чью настоящую подпись за Константина Янкаускаса признали «недействительной». Однако совершенно случайно он узнал, что засчитали его подпись за другого кандидата в округе — Сергея Зверева, члена «Единой России». Только вот за единоросса Фирсов не подписывался.

— Один из моих хороших знакомых в территориально-избирательной комиссии Нагорного района (он имеет доступ к подписям) обнаружил мою подпись за Сергея Зверева. Но я ее не оставлял. Я подал заявление в полицию, мне выдали обратный талон, но прошло уже две недели, и я не знаю, есть ли у какой-то инстанции интерес к этому делу.

Тем временем кандидата Зверева зарегистрировали на выборы. «А свою подпись за Константина Янкаускаса я оставлял при личной встрече с ним, — продолжает Фирсов. — Но платежный документ на подписные листы, который Янкаускас оплачивал 7 июля, фактически в первый день подписной кампании, во время проверки был подменен на другой документ — датированный 15 июля. С точки зрения комиссии, из этого следует, что все подписи в подписных листах, которые были заполнены в период с 7 по 14 июля, — недействительны».

В течение 10 дней после вынесения решения об отказе в регистрации кандидат имеет право подать жалобу в Мосгоризбирком и в суд.

«Тот орган, который рассматривает такое обращение, повторно проверяет все, что кандидат представил. Но если выяснится, что окружная комиссия слишком мягко отнеслась и не заметила какого-то нарушения — мы можем его заметить», — предостерег кандидатов член избиркома Дмитрий Реут. Горбунов заверил, что к кандидатам будут относиться лояльно, на рассмотрение жалоб глава Мосгоризбиркома пригласил представителей СМИ и при ответе на один из вопросов о публичности процесса напомнил, что никто не запрещал прессе присутствовать при проверке подписей. Хотя на прошлой неделе в Мосгоризбиркоме «Новой» ответили, что «избирательным кодексом это не предусмотрено». «Все жалобы мы рассматриваем публично, — заверил Горбунов. — Пожалуйста, приходите, будете сами наблюдать за рассмотрением».


источник

Бульдозером по уровню жизни


РИА Новости

Пять лет назад волна импортозамещения накрыла российскую экономическую действительность так же стремительно, как поток нефтедолларов из-за рубежа — десятилетием ранее. Призывы «переходить на отечественное» из блажи отдельных чиновников и лоббистов превратились в официальную идеологию развития в условиях осажденной крепости. Правительство представило обществу простой и привлекательный рецепт, как сделать из международной изоляции России источник экономического процветания.

Можно ли по прошествии этих лет сказать, что импортозамещение сработало? Технически — да, но это не заслуга стратегов из Кремля, а простая экономическая закономерность. Ограничьте импорт, раздайте лояльным компаниям субсидии, потребуйте от госкорпораций развивать «высокие технологии» — и вы, так или иначе, получите рост производства самой разной отечественной продукции, от сыров с плесенью до инсулина и программного обеспечения.

В тех товарных нишах, где не было непреодолимых технологических и финансовых барьеров, российские производители ожидаемо потеснили зарубежных конкурентов (другое дело, что прирост производства оказался значительно ниже, чем сокращение импорта, то есть общее потребление в минусе).

При этом большинство отраслей российской экономики по-прежнему критически зависят от зарубежных поставщиков, особенно во всем, что касается оборудования и инновационных разработок. Доля предприятий, закупающих отечественное оборудование вместо западного, устойчиво снижается и уже вернулась к значениям пятилетней давности. Но для чиновничьих KPI эти детали не столь важны, если на конечном товаре есть отметка «сделано в России».

В индустриях, где наращивание отечественного производства действительно произошло — например, в сельском хозяйстве, где удалось заместить около 2/3 продуктов, — за него рублем заплатило население. Не секрет, что российские товары часто уступают импорту и по качеству, и по цене. Так, по оценкам ОЭСР, в 2014–2016 годах россияне переплачивали за российскую сельхозпродукцию 10% по сравнению с ценами на внешних рынках.

Рост цен на продовольствие стал одним из основных последствий продовольственных контрсанкций, введенных в 2014 году против западных стран. Причем, вопреки распространенному мнению, российское эмбарго больше всего ударило не по ценителям пармезана, а по наиболее бедным слоям населения, которые тратят больше половины своего бюджета на продукты питания. Рост цен распространился даже на не попавшие под запрет продукты с длительной историей производства в России: пшеничная мука с 2013 года подорожала на 25%, макароны — на 34%, подсолнечное масло — на 35% (данные KPMG).

Судя по российской санкционной политике и доктрине продовольственной безопасности, власти не слишком озабочены доступностью продуктов для малообеспеченного населения — все силы брошены на обеспечение роста производственных показателей и создание тепличных условий для российского бизнеса. Однако в последние пару лет экономическая атмосфера в стране перестала соответствовать тому пылу, с которым раньше рекламировался переход на все отечественное. После пенсионной реформы, повышения НДС и пятилетнего падения реальных доходов населения к правительству начало приходить осознание того, что потребитель не готов перманентно скидываться на поддержку отечественных производителей.

Импортозамещение не только продолжает душить потребление (им уже давно решено пожертвовать в пользу так называемой инвестиционной модели роста), но и не позволяет хоть сколько-нибудь значимыми темпами наращивать ВВП. Все это подталкивает архитекторов российской экономической политики к тому, чтобы объявить новым приоритетом не запрет импорта, а наращивание экспорта — по модели «азиатских тигров» и других стран, осуществивших «экономическое чудо» во второй половине прошлого века.

Проблема в том, что курс на создание конкурентоспособной и высокотехнологичной экспортной продукции абсолютно несовместим с импортозамещением в его нынешнем российском изводе, заточенном на перераспределение ресурсов в пользу неэффективных компаний, работающих к тому же в «простых» отраслях экономики.

В результате правительство оказалось перед развилкой. От кормушки торгового протекционизма отказаться очень сложно. Секрет устойчивости этой политики в ее лоббистском потенциале: потери каждого отдельного потребителя относительно малы, но, помноженные на десятки миллионов покупателей, они составляют очень солидный выигрыш, который достается узкой группе влиятельных производителей.

Вместе с тем отчетливо ощущается, что на уровне политической риторики лозунг импортозамещения дискредитирован и вызывает у многих людей лишь понимающую ухмылку. Симптоматично недавнее предложение Роспотребнадзора, поддержанное вице-премьером и куратором АПК Алексеем Гордеевым, прекратить демонстративно давить санкционную продукцию и найти ей более полезное применение (раздавать малоимущим, использовать в биоэнергетике или пищевой промышленности).

Около 30 тысяч тонн уничтоженной за 4 года под гусеницами тяжелой техники еды успели стать главным символом импортозамещения — политически мотивированной, бессмысленной и беспощадной борьбы со всем западным в ущерб интересам собственного населения. Но сегодня хлеб снова становится важнее зрелищ, даже если это «вражеская» чиабатта.


источник

Дыхание без допуска


РИА Новости

Премьер-министр РФ Дмитрий Медведев подписал расширенный перечень медицинских изделий, в отношении которых на госзакупках применяются ограничения к допуску иностранной продукции. В списке теперь 140 позиций. Среди самых болезненных в буквальном смысле запретов — запреты на аппараты искусственной вентиляции легких (ИВЛ) и ультразвуковые сканеры. Дышать и сканироваться теперь будут отечественной продукцией. Тут надо пояснить, что история с запретом импортной медтехники уже несколько лет держит в напряжении врачей, благотворительные организации, пациентские сообщества. В 2015 году в утвержденном правительством списке было всего 67 запрещенных позиций, нынешний, в обновленном варианте насчитывает уже 140.

Поверить в то, что за минувшие четыре года отечественные производители совершили качественный рывок, трудно. Но, и это было очевидно с самого начала действия перечня под названием «Третий лишний» (в голову в первую очередь приходило, что «третий лишний» в цепочке правительство — больница — больной, как раз этот самый больной), ситуация с запретом не имела никакого отношения к оптимизации здравоохранения. «Третий лишний» устанавливал правило — при выходе на торги хотя бы двух поставщиков продукции, происходящей из стран ЕАЭС, заявки участников с зарубежной медтехникой будут автоматически отклоняться. По сути, в течение последних лет расширяющийся как на дрожжах список медицинской «запрещенки» не что иное, как защита отечественных производителей от конкуренции со стороны зарубежных. А когда нет конкуренции, нет и гарантии стандартов качества. В российской действительности это вообще незыблемая норма.

Но надо заметить, вал гнева, свалившийся на тот первый список, был столь мощным, что последующие этапы его расширения растянулись на четыре года. В декабре 2017 года Минпромторг предложил расширить перечень «Третий лишний» на 12 позиций, включив в него в том числе интраокулярные линзы, тест-полоски к глюкометрам, микроисточники с йодом-125 для брахитерапии рака предстательной железы, эндопротезы и аппараты ультразвуковой диагностики.

В июле 2018 года ведомство представило еще один перечень — в него уже были включены аппараты искусственной вентиляции легких, воздушные стерилизаторы, тонометры внутриглазного давления, концентраты для гемодиализа, термостаты суховоздушные, медицинские кровати и оториноскопы.

В августе 2018 года представители благотворительных фондов обратились к президенту РФ с просьбой не ограничивать закупки иностранных аппаратов ИВЛ. Их аргументы звучали однозначно: это решение «поставит под угрозу жизнь десятков тысяч граждан нашей страны и нанесет значительный ущерб качеству и доступности медицинской помощи в России».

Минздрав в ответ на это сообщил, что ограничение якобы не помешает лечебным учреждениям закупать импортные ИВЛ. Однако Татьяна Голикова заблокировала в октябре 2018 года продвижение этого решения и отправила проекты на доработку в Минпромторг и Минздрав.

Как теперь выясняется, доработка оказалась фикцией.

Как запрет на закупку ИВЛ повлияет на жизнь больных людей, «Новой» прокомментировала генеральный директор благотворительного фонда помощи людям с БАС (боковой амиотрофический склероз) «Живи сейчас» Наталья Луговая:

«Почему этот запрет для нас катастрофичен? Отечественные дыхательные аппараты существенно уступают импортным по тем параметрам, которые особенно важны, когда речь идет об их длительном использовании в домашних условиях. А люди с диагнозом БАС не могут и не должны быть на долгие годы быть заложниками реанимаций. Но отечественные ИВЛ часто сбоят при перепадах напряжения и отключениях электричества. Они громоздки и не мобильны, и значит, человек на ИВЛ не может свободно перемещаться, выезжать на прогулку, за город и даже купаться в бассейне. Импортное оборудование способно обеспечить все это паллиативному пациенту. Аналогичных российских аппаратов не существует.

Если же говорить о непосредственном уроне больному, то даже если по базовым техническим характеристикам отечественный аппарат может помочь пациенту дышать, к сожалению, он не может обеспечить то качество жизни, на которое пациент мог бы рассчитывать, используя импортные аппараты. А если учесть частые перепады электричества, особенно в провинции, то это уже непосредственная угроза жизни.

По статистике распространенности БАС, в России примерно у 10–15 тысяч человек это заболевание. И хотя БАС может протекать очень по-разному, рано или поздно практически у всех пациентов с диагнозом БАС наступают трудности с дыханием и возникает потребность в аппарате инвазивной или неинвазивной вентиляции легких. С одной стороны, государством только что сделан большой шаг вперед: право паллиативных пациентов на получение за счет государства дыхательных аппаратов закреплено в новом законе о паллиативной помощи. Но есть опасения, что это достижение будет нивелировано ограничением на госзакупки импортных аппаратов. И это, конечно, касается людей не только с БАС, но и со многими другими диагнозами — в т.ч. детей, для которых особенно важны точные настройки оборудования, его надежность и комфорт при использовании».

Помимо аппаратов ИВЛ в перечне много других запретов на закупки, которые остро скажутся на качестве жизни и лечении тяжелобольных людей. Эксперты говорят, что, например, российские бинты могут не подходить «детям-бабочкам», страдающим врожденной патологией кожи, которые нуждаются в особых перевязочных средствах. А отказ от систем для неонатального скрининга будет тормозить раннее выявление патологии новорожденных.

От редакции

Импортозамещение — настолько корявый и бездушный термин, что, кажется, это очередное испытание, посланное России ее нелегкой исторической судьбой. Но на самом деле у всякого поражения народа в правах есть отцы. И матери. В случае с растущей номенклатурой запрещенных в России качественных медицинских изделий западного производства нужно вспомнить, что за здравоохранение в России отвечает вполне конкретный чиновник — министр Вероника Скворцова. И к ней мы обращаемся: действительно ли жизнь и здоровье россиян имеют настолько меньшую ценность, чем абстрактные государственные — и скрывающиеся за ними вполне конкретные финансовые — интересы?


источник

Подписная уловка

Происходившее в последнюю неделю при «проверке подписей» (намеренно беру эти слова в кавычки) кандидатов в депутаты Мосгордумы нормальный суд и прокуратура имели бы все основания квалифицировать по ст. 141 УК РФ — воспрепятствование осуществлению гражданами их избирательных прав, причем совершенное группой лиц по предварительному сговору.

Тысячи подписей избирателей, собранные кандидатами в тяжелейших условиях, бракуются или на основании «баз ФМС» (где многое или устарело, или недостоверно), или на основании «графологических экспертиз», с необыкновенною легкостью объявляющих подписи поддельными.

Множество известных людей — начиная с одного из авторов Конституции, профессора Виктора Шейниса и профессора ВШЭ Елены Лукьяновой и заканчивая создателем «Диссернета» Андреем Заякиным, а также простые граждане обнаруживают, что их не существует: их подписи в поддержку выдвижения кандидатов объявлены «недостоверными».

Но ни они, ни кандидаты ничего не могут доказать — избиркомы верят бумажке, а не человеку. И отказывают в регистрации независимым кандидатам: Сергею Митрохину и Дмитрию Гудкову, Елене Русаковой и Илье Яшину, Андрею Бабушкину и Любови Соболь, Кириллу Гончарову и Ивану Жданову.

Все происходящее, увы, не ново. Ровно тот же театр абсурда мы видели в 2007 году в Петербурге, когда партию «Яблоко» снимали (и сняли) с выборов в Заксобрание, стараясь угодить губернатору Валентине Матвиенко. Стоит заменить слово «Петербург» на «Москва» — и сходство станет практически абсолютным.

Тогда, 12 лет назад, собрав около 40 тысяч подписей, мы увидели некие «таблицы ФМС», по которым якобы часть сведений о подписавшихся избирателях были ошибочными. Выборочная проверка — по паспортам тех избирателей, кого удалось оперативно найти, — показала, что ошибочными являются не сведения об избирателях, а сами «таблицы». Зачастую — анонимные, не содержащие даже названия партии, чьи подписные листы «проверялись». Но горизбирком отказался исключить подписи, перечисленные на этих анонимных «таблицах», из числа бракованных.

Другая часть подписей была объявлена «недостоверными» на основании заключения Экспертно-криминалистического центра ГУВД Санкт-Петербурга.

Подсчеты показали, что каждый из экспертов «проверял» от 800 до 1000 подписей в день, имея на проверку одной подписи от 30 до 40 секунд. Качественно выполнить эту работу за такое время невозможно — но именно ее результатам безоговорочно поверила избирательная комиссия.

Мы представили данные независимого почерковедческого исследования, которое опровергло заключение ЭКЦ. Но комиссия не признала его под тем предлогом, что оно выполнено негосударственным органом.

А куда было еще обращаться, если «альтернативного» государственного органа, который мог бы провести экспертизу, не существует в принципе?

Наконец, когда в горизбирком пришли граждане, готовые лично подтвердить подлинность своих «забракованных» подписей, им не поверили: комиссия сказала, что им «достаточно заключения специалистов». То же повторилось и в Центризбиркоме.

По итогам этих выборов — когда нигде не удалось добиться справедливости — мы везде, где могли, объясняли, что создана карательная, по сути, система. Что избирательные права кандидатов и поддерживающих их граждан ограничиваются вне судебной процедуры, с фактической «презумпцией виновности» партии, которая должна доказывать, что представленные ей подписи действительны, — вместо того чтобы избирательная комиссия, если у нее есть сомнения, доказывала в суде, что подписи недействительны.

И что эта система позволяет снять с выборов любую неугодную партию, которая в принципе не может «оправдаться», потому что никакие доказательства ее «невиновности» комиссия не принимает.

К сожалению, общественная реакция тогда, 12 лет назад, оказалась крайне слабой: никакого массового возмущения не произошло.

Сегодня тот же «гром» грянул в Москве: выяснилось, что героические (без шуток) усилия по сбору подписей могут быть перечеркнуты проверяльщиками, которые к тому же не несут никакой ответственности за свои действия.

Надеюсь, что восстановить справедливость в Москве удастся — в отличие от происшедшего много лет назад в Петербурге.

Много лет твержу: «подписной механизм» надо или вообще отменять, или сокращать число необходимых подписей до минимума.

Собирать эти подписи через портал госуслуг — тогда их аутентичность будет обеспечена. Возвращать избирательный залог (в разумном размере) — как альтернативу подписям. Освобождать политические партии от любых ограничений при выдвижении кандидатов — ведь партии именно для этого и создаются.

Ну и, конечно, должны быть наказаны те, кто виноват в преступлении по упомянутой ст. 141 УК РФ.

Стоит только создать прецедент — и последствия не замедлят сказаться.


источник

Замещение здравого смысла

Изначально программа импортозамещения задумывалась как идеологический удар по Западу, который параллельно можно использовать в качестве поддержки отечественного производителя и поиска внутренних резервов для экономического роста. К своему юбилею программа подходит с неоднозначными итогами. С одной стороны, определенных успехов здесь удалось добиться. Но от импорта в ключевых сферах избавиться Россия так и не смогла: иностранные товары мимикрируют под отечественные, а в стране расцвели разнообразные формы лоббизма. «Новая» изучила, как российские власть и бизнес вели наступление на иностранные продукты питания и лекарства. Проблем оказалось больше, чем поводов для гордости.

Андрюха, у нас сыр! По коням!

Самые заметные достижения декларируются в сельском хозяйстве — тут российская власть смело ставит себе плюс. «Мы уже достигли уровня самообеспечения свининой и мясом птицы пять лет назад, а сейчас по ряду ключевых продовольственных продуктов мы вполне соответствуем плану программы национальной продовольственной безопасности, — говорит директор Центра аграрных исследований РАНХиГС Александр Никулин. — Увеличился ассортимент отечественной молочной продукции, овощей, фруктов. Рост аграрной промышленности привел к тому, что процесс импортозамещения действительно проходил [успешно]». Еще Россия почти полностью заместила иностранное зерно своим — но это произошло бы и без помощи в виде контрсанкций со стороны российского руководства.

Другой вопрос — цена, которая была заплачена за торжество отечественных аграриев. Цены на продукты с 2014 года стабильно росли, а замещение импортных овощей отечественным аналогом только подогревало инфляцию. «Вот у нас была задача обеспечить себя отечественными томатами. Мы — страна северная, и по определению в наших условиях томаты будут дороже по сравнению с китайскими. Мы будем строить теплицы, мы будем делать наши искусственные помидоры, но цена их будет выше, чем цена помидоров из Турции. Здесь сложно не увлечься идеей осажденной крепости («мы должны производить все сами»), — качает головой Никулин. — Другой взгляд на продовольственную безопасность гласит, что всемирный процесс производства еды достаточно спокойный: каждый специализируется на том, в чем у него конкурентное преимущество. У нас замечательные почвы для выращивания пшеницы, кукурузы, подсолнечника. Можно специализироваться на этом, но невозможно делать все на свете, и говорить, что у нас должны быть и окорока лучше испанских, и сыр лучше французского. Это можно сделать, но это страшно дорого».

Для простого человека стремление заменить всю «вражескую» еду патриотичной свининой аукнулось значительным ростом расходов на питание. «Продовольственная безопасность — это не независимость от внешнего рынка, а ситуация, при которой правительство обеспечивает все группы населения набором питания, достаточным для активной и здоровой жизни. У нас с 2014 года увеличился разрыв между группой самых обеспеченных и самых необеспеченных людей по показателю затрат на питание. Особенно этот разрыв ощущался в 2016 году», — констатирует директор Центра агропродовольственной политики при РАНХиГС Наталья Шагайда.

Стремительное обнищание населения, о котором даже упоминал президент Путин в послании Федеральному собранию, — тоже следствие санкционных войн и, соответственно, программы импортозамещения. «Это один из важнейших показателей уровня общества, показатель Энгельса: чем меньше тратится на питание, тем общество более развито, цивилизованно и благополучно. У нас этот показатель перевалил за 30%, что достаточно много», — добавляет Александр Никулин.

Отечественные поля по-прежнему возделываются иностранной техникой: в лучшем для квасного патриота случае речь идет о тракторах «Беларусь» (но ими пользуются, скорее, мелкие фермеры), в худшем — о немецкой, японской или голландской сельхозтехнике. При этом значительная часть семян свеклы, подсолнечника, картофеля, кукурузы, овощей — тоже импортная. Ряды импортных пополняют даже семена российских селекций, оригинальные сорта которых вывозят для размножения за рубеж, чтобы потом ввезти в страну, говорит Шагайда. Средства защиты от паразитов тоже не всегда сделаны в России, но можно успокаивать себя хотя бы тем, что страна прочно и без какой-либо иностранщины готова обеспечить всех удобрениями. Что умеем — то умеем.

Для увеличения «русскости» в отдельно взятом помидоре нужно как минимум улучшать уровень аграрной науки в стране. Да и тракторов в России производится не меньше 10 разных моделей — только покупай их. Но это не очень согласуется с идеологическим конструктом, на котором на самом деле основана история с импортозамещением. «Запрет на продукты извне означает, что они никоим образом здесь использоваться не будут. Это значит, что еду надо уничтожать. Мы даже на корм скоту эти продукты не будем использовать. Все раздавим, нам это не нужно», — говорит экономист Игорь Николаев. Первично было нагнетание истерии, пусть даже большинство людей было против такого обращения с продуктами даже в самом начале, а уже потом гипотетическая поддержка аграриев.

Поддерживают при этом далеко не всех. По словам Александра Никулина, российским сельхозпроизводителям в принципе выгодна протекционистская политика, но это тепличные условия: после снятия эмбарго конкуренцию с иностранной продукцией будет выдержать очень сложно. В текущем розыгрыше весь профит имеют крупные агрохолдинги (тот же «Мираторг», чей президент Виктор Линник в конце июня предложил отказаться от хамона в патриотических целях): их несколько десятков, но они имеют миллионы гектаров земли в собственности. Для сравнения, площадь типичного советского колхоза была в среднем равна пяти тысячам гектаров. У более мелких производителей шансов конкурировать с гигантами нет. Агрохолдинги, в свою очередь, чувствуют себя настолько вольготно, что уже хотят, например, запретить ввоз иностранного мяса. Работа для тракторов Россельхознадзора найдется всегда.

Выбирая кору дуба

С зарубежными продуктами Россия ведет войну на уничтожение, но с иностранными лекарствами тактика хитрее: ключевая задача власти и бизнеса — создать свой рынок фармацевтики, поглощая иностранные наработки. Прямо сейчас в стране выполняется госпрограмма «Фарма-2020». Принятая задолго до санкционной войны, она, по сути, является вкладом Минпромторга в общую концепцию замены иностранных препаратов отечественными снадобьями. «Фарма» предполагала импортозамещение лекарств как минимум до уровня 90% уже к 2018 году.

Это был, мягко говоря, оптимистичный прогноз, говорит директор института экономики здравоохранения НИУ-ВШЭ Лариса Попович. «Изначально в программе «Фарма-2020» ставилась цель не столько развивать инновационные препараты (эта задача более растянутая по времени), сколько обеспечить производство аналоговых медикаментов. Да, с точки зрения замены аналогов мы действительно преуспели и умеем выпускать препараты, которые уже потеряли патентную защиту. Другой вопрос, что иногда они у нас дороже, чем те же аналоги из Юго-Восточной Азии, поэтому государство вынуждено вводить преференции отечественным производителям и работать с допуском или недопуском лекарств из-за рубежа в страну», — говорит она. При этом нельзя отрицать, что 90% от Минпромторга — это, скорее, желание заменить препараты отечественными в списке стратегически важных лекарств (это примерно 150 наименований), и там, конечно, у России все в порядке, процесс замены идет почти в соответствии со сроками, добавляет эксперт.

Правильнее будет говорить, что «Фарма-2020» и импортозамещение — это два разных и параллельно идущих процесса, уточняет генеральный директор DSM Group Сергей Шуляк. «Импортозамещение само по себе достаточно давно развивается в российской фарме. В данном случае это не только развитие производства за российские деньги, но и строительство инфраструктуры за счет иностранных компаний, которые работают на российском рынке. Это не только выпуск российских лекарственных препаратов, но и локализация препаратов, которые раньше производились за рубежом, а теперь производятся на территории России», — объясняет Шуляк. Сейчас готовится к вводу в действие программа развития фармацевтики до 2030 года, где поставлена еще более амбициозная задача — снять хотя бы частично зависимость от иностранных субстанций, из которых и производятся лекарства.

Это та же самая проблема, что и с продуктами: формально лекарство может называться российским, но по сути это «отверточная сборка». «Правительство, видимо, очень довольно тем, что происходит, но у меня сразу же возникает вопрос, почему они отечественными препаратами называют те, которые локализованы здесь, но производятся зарубежными фармкомпаниями, — возмущен президент Лиги защитников пациентов Александр Саверский. — Я машину Toyota отечественной назвать не могу при всем желании, хотя она собирается в Санкт-Петербурге. И таких лекарств очень много, если их убрать из той доли, которая относится к замещенным отечественным, то там останется меньше десяти процентов. Поэтому тешить себя тем, что страна находится в безопасности и что-то там уже заместила, мне кажется странным. Это неправда. Я уже не говорю, что у нас до 2014 года сырья вообще не было, сейчас это какие-то крохи».

Россия вписана в мировой рынок лекарственных препаратов, поэтому подобные процессы неизбежны и — более того — нормальны, возражает Лариса Попович. «Ни одна страна не является самодостаточной с точки зрения производства всех препаратов, которые ей могут потребоваться, — говорит она. — У нас, как и во всех странах, большинство редких заболеваний, часть онкологических лечатся все равно препаратами, которые идут со всего мира. Появление эффективного средства против того или иного недуга — это все более редкий и очень дорогостоящий, хотя и счастливый случай, и он может произойти только в стране с развитой исследовательской базой. Мы пока только восстанавливаем свои позиции в этом сегменте. Тем не менее у нас уже есть свои находки: мы начали выпускать новейшие обезболивающие препараты, которые более эффективны, чем используемые в мире. У нас появились новые инсулины, препараты для лечения некоторых опасных инфекций, препараты для диагностики и лечения разных видов онкологии». Фирмами-чемпионами производятся не только лекарства, но и, к примеру, вакцины: ими Россия обеспечивает себя самостоятельно, добавляет эксперт, хотя в производстве субстанций для малых молекул зависимость сохраняется — в первую очередь от стран Юго-Восточной Азии.

У Александра Саверского есть претензии и к заменителям иностранных лекарств: «Дженерики довольно низкого качества, и все сомневаются в их подлинности. Допустим, я по совету врача начал принимать препарат, он мне говорит: «Ты только пей дозу в два раза больше, чем написано. Вещество почему-то действует в два раза слабее». Хорошо, если человек это знает, а если нет?»

Пока программа «Фарма-2020» не была вписана в контекст патриотического импортозамещения, никаких системных претензий к отрасли не было: она развивалась сама по себе. Как только в дело вмешалась политика и пожелания «пить кору дуба», фармацевтическая отрасль стала объектом критики, разразились скандалы. Регулярно обновляемые запреты правительства на поставки медпрепаратов и медоборудования из-за рубежа — пусть и стимул для отечественных производителей, но это очень плохой допинг, предупреждают эксперты.

«Все попытки локализовать производство бигфармы и ограничения в их деятельности без партнерства с отечественным производителем, заставившие зарубежные компании идти на локализацию и трансфер технологий, — все это вдохнуло жизнь в нашу промышленность, — признает Лариса Попович, уточняя, что в России есть несколько компаний-чемпионов, которые, к примеру, делают уникальные для всего мира препараты, в том числе для редких или онкологических заболеваний. — Другой вопрос, что таким допингом долго увлекаться нельзя, а для этого нашей науке нужно быть конкурентоспособной и вставать на ноги, а не ждать преференций от государства».

Однако сама мысль о том, что от иностранного препарата можно отказаться, если в России производятся хотя бы два похожих по свойствам лекарства, многим кажется странной. «С чего вы взяли, что у нас хватает оборудования, сырья и препаратов? Где расчеты? Где сравнение качества? Ничего этого нет, — говорит Александр Саверский. — У ФАС вообще очень странная позиция: если лекарство зарегистрировано по показаниям — значит, оно взаимозаменяемо тому, у которого такие же показания. Но если даже на бумаге формула у лекарства одинаковая, в реальности мы используем разное сырье, разные технологии, разную среду. Я уже не говорю о концентрации и вспомогательных веществах — то, что влияет на состав препарата. В случаях с какими-то сложными заболеваниями люди сталкиваются, что один препарат им помогает, а другой нет, и вокруг этого очень много прокурорских проверок, и решений судов, и летальных исходов. Люди без нужных лекарств, к сожалению, умирают».

Защита интересов российских фарм-компаний — это нормально, уточняет Сергей Шуляк из DSM Group, на этом во многом строится весь фармацевтический рынок: не будет выгоды для индустрии, не будет и развития. Более того, можно не бояться никакой монополизации рынка (или даже олигополии), потому что ни один даже самый крупный производитель лекарственных препаратов не занимает более 4% фармацевтического рынка России. Но даже он признает, что возгласы со стороны Думы и правительства о том, что нужно запретить западные лекарства к распространению в России, отрасли только вредят. «Это санкции против самих граждан, — категоричен защитник интересов пациентов Александр Саверский. — Правительство почему-то на «Жигулях» не ездит, но для нас эти «Жигули» в здравоохранении все время покупает».

Дарья КОЗЛОВА,
Вячеслав ПОЛОВИНКО,

при участии Арнольда ХАЧАТУРОВА, «Новая»


источник

Господь, не жги!


vk.com/typical_krasnoyarsk

«Мгла», — синоптики, натурально, так пишут в официальных бумагах. Люди жалуются на ухудшение самочувствия: тошноту, головную боль, першение в горле. Краевой минздрав рекомендует как можно реже выходить на улицу и как можно чаще мыть полы, принимать душ, промывать нос и горло. Не менее конструктивны и советы других ведомств и учреждений — например, закрывать окна мокрыми простынями.

На дачах и вообще за городом не спастись: заволокло все окрестности. Передаю эти строки в редакцию во вторник вечером: пока без изменений, синоптики обещают улучшение через сутки, вечером в среду, когда ветер поменяется на юго-западный. По их данным, дым принесли северо-восточный и восточный ветры — из Эвенкии и Нижнего Приангарья, Енисейского и Северо-Енисейского районов, где горит тайга.

Впрочем, обещанные улучшения или «стабилизация обстановки с задымлением и загрязнением атмосферного воздуха», о коей краевой главк МЧС отчитался еще утром в понедельник, — относительны и временны. Дела в этих пространствах российского государства обстоят так, что улучшить и стабилизировать «обстановку» могут только продолжительные ливневые дожди. Такова по факту планида русской Сибири: то пожары, то потопы, а то и все вместе — как ныне в Приангарье.

Красноярцы меж тем строят конспирологические версии насчет мглы. Типичный комментарий на одном из городских порталов: «Вот цепь событий: заявление руководителя краевой Счетной палаты — расследование краевой прокуратуры, но не фактов кражи лесов, отмеченных в докладе, а против самого докладчика — сборище депутатов на суд над докладчиком и отстранение от должности — пожар в глобальном масштабе». И далее — вывод: «Сталин, проснись, других мужиков в России не осталось! Бесчинствуют захватчики-самоубийцы». Соседние комментаторы также замечают, что губернатор Усс «в Италии загорает, ему алиби нужно».

Губернатор действительно улетал в Неаполь. Но версия о лесных пожарах с целью сокрытия теневых вырубок — лишь красивая версия, действительности же соответствует мало. Детально о конфликте Александра Усса, главы края, и Татьяны Давыденко, главы Счетной палаты (теперь уже бывшей, как мы и прогнозировали), «Новая» писала в № 62.

На роль народной героини, радеющей за сибирский лес против чиновного жулья, типичный номенклатурный персонаж Давыденко никак не тянет. И уволили ее совершенно справедливо, коли с ее подачи 47 млрд легальной экспортной выручки краевых предприятий за лес зазвучали как 47 млрд, уворованных на лесе чиновниками.

Давыденко, стреляя себе в ногу, пыталась решить проблемы своего кармана и статуса, но факт в том, что не один Усс ответственен за беспредел с лесными рубками. А что до полыхающего теперь ежегодно Нижнего Приангарья (откуда дымы пришли и сейчас), так добивали его, превращая в гигантскую лесосеку и промышленно-гастарбайтерскую зону, бывшие покровители норильчанки Давыденко — выходцы из «Норникеля» Александр Хлопонин и Лев Кузнецов, ушедшие затем из красноярских губернаторов в федеральное правительство. Это при них под «крупнейшие инвестпроекты в области освоения лесов в РФ» по льготным расценкам раздавали гигантские площади тайги. Никаких комбинатов так и не появилось, лес распилили на кругляк. Давыденко тогда молчала.

И такая конспирология сейчас — высокопоставленные барыги, испугавшись громких речей Давыденко, уволили ее и жгут лес, пытаясь скрыть вырубки, — явный перебор. А в прошлом году почему лес горел? Таежные пожары — рядовое сезонное явление. Летом 2012-го Красноярск стал поистине Сайлент Хиллом, а дымка от горящего Приангарья и Эвенкии огибала всю планету. Дышать в Сибири было трудно, но где наша не пропадала… Везде и всюду. Мы привычные.

Почему же столько внимания нынешнему смогу? Мне позвонила встревоженная родня из одного далекого города — они смотрят телевизор и там, оказывается, про Красноярск, накрытый удушливой кислой гарью, идут новости как из фильма-катастрофы. А собственно, с чего это? В Красноярске сейчас даже не объявили режим «черного неба» (неблагоприятных метеоусловий, препятствующих рассеиванию загрязняющих веществ), нет никого в марлевых повязках, вещества, скапливающиеся над городом, не считаются сильно опасными. И почему, когда Красноярск накрывает реальный опасный смог, когда небо тут ванильное, когда канцерогены в воздухе зашкаливают в десятки раз от ПДК, федеральные ТВ-каналы о том молчат?

Все дело в нюансах. В разных сортах дерьма (смога) — мы тут все спецы в их отличиях. Жизнью научены, как происходит буквализация таких метафор, как «дышать темно и воздуха не видно» или, напротив, ты «видишь, чем дышишь», когда город накрывают промвыбросы или дымы угольных ТЭЦ. Основные творцы красноярского смога и его же бенефициары отлично известны — это «Русал» и En+ Олега Дерипаски, теперь переданные под контроль американского минфина (в Красноярске смердит КрАЗ, крупнейший в мире алюминиевый завод, а зимой закрепляет, осаживает смог полынья от его же Красноярской ГЭС) и СГК и СУЭК — компании Андрея Мельниченко (в Красноярске это три ТЭЦ, сжигающие его же бурые канско-ачинские угли).

Но на сей раз КрАЗ и ТЭЦ — в кои-то веки — ни при чем, в воздухе — резкий и кислый запах гари. Это — действительно от лесных пожаров. И это — на руку краевым и городским властям, лежащим под Дерипаской и Мельниченко ковриками, годами сетующим на глобальные изменения климата, на неудачную природу, ландшафт, высотную застройку, автомобилистов и печки частного сектора. Все это, как уверяют местные власти, и является причинами смога.

Это и на руку Кремлю, поскольку Владимир Путин перед прибытием иностранцев на зимнюю Универсиаду-2019 брался лично решить проблему красноярского смога, но закончилось это не переводом ТЭЦ на газ и не переносом основных алюминиевых мощностей на Богучанский алюминиевый завод, а все теми же печками бабы Нюры (сносом ветхого жилья) и почему-то предложением построить метро. Так инфарктнику прописали лечение от насморка.

Народную экологическую активность (последний митинг за «чистое небо» прошел в начале июля) власти всячески перенаправляют с КрАЗа (раньше старались в пользу Дерипаски, теперь — для американского казначейства?). И вот нынешний смог как раз кстати — КрАЗ действительно не при делах.

На Усса, как к нему ни относись, сейчас идет организованная информационная атака, причем с нескольких сторон. Один из поводов — рассматриваемый законопроект о существенных краевых налоговых льготах крупным компаниям в обмен на инвестиции в экологию (ставка налога на имущество упадет в 20–25 раз на 10 лет). Пока эта схема сделана под «Норникель», но другие, в частности «Русал», тоже хотели бы. Смог пришелся кстати, поскольку все эти в увязке с ним народные версии о его причинах, упоминание демарша Давыденко, поношение Усса — разумеется, лишь отчасти народные. На Усса давят, чтобы край по-прежнему жертвовал бюджетом в пользу крупных транснациональных компаний. Все как обычно: дело в деньгах.

Народного в упоминаемой повсюду версии, наверное, только упоминание Сталина. Народ жаждет справедливости и героя. Так вот, о Сталине. Он тут, на Енисее, отбывал ссылку. И ярко описывал ужас, который вселяет эта река и местность. Почти как А.П. Чехов, написавший на красноярской земле: «Сильна и непобедима тайга, и фраза «Человек есть царь природы» нигде не звучит так робко и фальшиво, как здесь». Сталин осознавал слабость человека перед стихией. Ничего не меняется. И исключительно только дожди и ветры могут помочь Красноярску.

А когда власти берутся воевать с теневыми вырубками, полыхать начинает пуще прежнего.

Так что победить таежные пожары наши власти смогут только тогда, когда лес вырубят и увезут в Китай полностью.

Пока Красноярск в очередной раз выбился в лидеры в интернет-мониторинге AirVisual (демонстрирует состояние воздуха в крупных городах мира в режиме реального времени), став на какое-то время самым грязным городом мира. Тут соревнование с переменным успехом идет в основном с Даккой, Калькуттой и другими городами Пакистана, Ирана, Непала, Индии, Китая, Монголии, Афганистана.


источник